Версия для печати
Рубрика: ВИКТОР ТОПОРОВ

О злодеях и героях в поэме «День «Зенита»»

24/08/2009 14:33

В середине августа прошла презентация медиапроекта «День «Зенита»», представляющего собою СD с записью одноименной поэмы покойного Геннадия Григорьева в исполнении Виктора Сухорукова (и в качестве бонуса: с фрагментами авторского чтения) и сувенирное комментированное издание самой поэмы. Гвоздем презентации было, естественно, чтение чрезвычайно талантливого – с проблесками гениальности – театрального и киноактера, умело воссоздавшего ту смесь задорного инфантилизма с высоким романтизмом, которая и представляла собой творческое кредо, как его все называли, Гешки.

  И, будь сам Григорьев на этом мероприятии, то (придя, естественно, в полный восторг) непременно постарался бы сорвать чужой успех, потому что тот все равно показался бы ему слишком чинным и невыносимо благостным. А о том, что чествуют здесь отнюдь не актера, а, наоборот, самого Гешку, вспомнил бы наверняка лишь в самую последнюю очередь.

Вот ведь и на свадьбе своей первой он торжественно разулся и надел обручальное кольцо на палец ноги. Возмутившись этим, новобрачная тут же выкинула в окно свое. Мы его потом в кустах долго разыскивали.

В этом браке родился Бартоломео (прошу прощения, Анатолий; на этом имени настояла мать, тогда как сам Гешка мучительно выбирал между Бартоломео и Спартаком) Григорьев, исключительно много делающий не столько для увековечивания памяти отца (слишком уж казенно, слишком уж не по-григорьевски это звучит), сколько для обеспечения острого сиюминутного присутствия Геннадия Григорьева и его стихов в нашей жизни. В литературной жизни, естественно, - но не только в литературной: ведь презентованная в ресторане «Блеск» под стеной Петропавловской крепости поэма посвящена столь животрепещущей теме, как «Зенит»!

К поэме «День «Зенита»» у меня особое отношение: я в ней, наряду с самим Гешкой, с Иосифом Сталиным и Сергеем Кировым, с Ленинградом и, естественно, с «Зенитом», - один из шести главных героев: «Ко мне постучался поэт-переводчик, в поэме он назван Абрам Колунов». Колунов (правда, не Абрам) – единственный псевдоним, к которому я время от времени прибегаю. Да и поэма написана по следам нашего единственного в жизни совместного похода на футбол – на места в пресловутом 33-м секторе! – с одновременным (и последующим) распитием и прочими постоянными перипетиями вплоть до практически неизбежного в таких случаях мордобития. Правда, в жизни всё было еще смешнее, чем в поэме.

В поэме «злодеи» (Сталин и Колунов) противостоят «героям» (Кирову и самому Гешке), но в конце концов все сливаются в футбольном экстазе: «Тридцать третий просит гол!»:

Над стадионом стих балтийский ветер,
И мне поэму завершать пора…
И выдохся охрипший тридцать третий,
И у «Зенита» не идет игра.
И горн затих, и рыжий Онли смолк.
И кто-то – вверх, махнув рукой с досады…
А может, мы и есть засадный полк,
И час пришел ударить из засады?
Нет, не погас еще огонь в крови!
И, на глазах у всех прикончив флягу,
Мой Колунов не выдержал: «Дави!!!
Гоняй, братва, в чужой сачок кругляку!»
Ну Колунов… Его уже заносит.
Откуда у Абрама эта прыть?
Что тридцать третий?
Тридцать третий – просит…
А Колунов – он требует забить!
И вновь над нами полоснуло знамя,
Пусть сине-белым (это ль криминал?).
Мы с Колуновым встали.
И за нами
Не вся страна, но тридцать третий – встал!


Собственно говоря, - и это вытекает из только что процитированного отрывка, - «День «Зенита»» поэма двойного назначения: футбольного и далеко не только футбольного. И тогда – в 1986 году – хотелось думать (а Гешке и думалось), что за нами и впрямь вот-вот встанет вся страна. Она и встала – только, увы, не за нами – и (дважды, увы) встала словно с большого бодуна. Словно с большого бодуна после большого (но закончившегося поражением) футбола.

«Пришли к поэту» друзья юности Лев Лурье и Владимир Рекшан, былые соавторы (и тоже друзья) - прозаик и драматург Сергей Носов и детский поэт Николай Голь, пришли поэты Евгений Мякишев (он, считающий себя учеником Григорьева, много занимается его творческим наследием), Арсен Мирзаев и Наталья Романова, пришли пресса и телевидение…

Анатолий Григорьев пригласил на презентацию, естественно, и зенитовцев – и нынешних «адвокатовских», и тогдашних – недавних чемпионов СССР 1984 года, однако не пришли почему-то ни те, ни другие. Особенно жалко, что не было Юрия Желудкова, которого Гешка буквально боготворил, на которого старался походить даже внешне (тогда как тот, в свою очередь, косил под Михаила Боярского) - и феноменальные финты и удары которого на футбольном поле экстравагантный поэт не только воспевал в стихах, но и пытался повторять в литературной и повседневной жизни.

Впрочем, как справедливо сказал на презентации Кирилл Набутов, это был другой «Зенит» - яркий, порывистый, неудержимый, но в чем-то смешной и нелепый, - точь-в-точь как сам Гешка. Про нынешнюю монотонную «голландскую машину» (пусть и в полуразобранном состоянии) он бы писать не стал. А то, глядишь, и пришел бы на «Петровский» в противогазе, как заявился когда-то в Дом писателя на заседание поэтической секции…

«Ну а кому поэма непонятна… Я попрошу – Абрам переведет».

Сухоруков – в ходе публичного выступления – блестяще воссоздавал авторскую манеру исполнения: модуляции, реверберации, пластику… Вот только не считывал прекрасный актер (но это общая беда актерского исполнения!) второй, глубинный, интеллектуальный слой внешне непритязательных, хотя и виртуозных, Гешкиных виршей – не считывал того самого высокого романтизма (замешенного на экзистенциальном дуализме), который я упомянул в начале.

Всё же подлинная причина веселого отчаяния, едва ли не всю жизнь владевшего автором «Дня «Зенита»», заключалась не столько в ситуационном поражении любимой команды от могущественного и практически непобедимого соперника, сколько в перманентном поражении «по жизни» - причем от противников, мягко говоря, далеко не столь победоносных по объективным параметрам. В поражении «засадного полка», так, по сути дела, и не замеченного на поле брани в активных боевых действиях:

«Мне досталась в этой пьесе очень маленькая роль, в ней всего четыре слова: «Мы пробьемся, мой король!»».

Эти четыре слова поэт Геннадий Григорьев твердил всю жизнь, адресуя их прежде всего самому себе, - и возражал себе же:  «И король ответит грустно: «Не печалься, мальчик мой, я ведь сам по этой пьесе отрицательный герой. И меня в ближайшем акте расстреляют у стены очень может быть на благо нашей чертовой страны»».
Но отчаяние его было, повторяю, веселым.

И чертовски талантливым.
Как игра «Зенита» былых времен в лучших для него матчах.     

 

Виктор Топоров

Полная версия материала: http://www.online812.ru/2009/08/24/009/