16+

Новости партнёров

Lentainform

Прилично ли балерине выступать перед выпивающими людьми

07/09/2009

Прилично ли балерине выступать перед выпивающими людьми

Юлия Махалина, народная артистка России, ведущая солистка балета Мариинского театра, редко дает интервью. Но «Городу 812» она рассказала, чем прежний балет отличается от нынешнего и прилично ли заслуженной балерине выступать перед выпивающими людьми.


- Слышал, что вы уже не так востребованы в театре, как прежде. Это связано с переменчивостью вкусов публики или тут есть происки темных сил?

– Только не темные силы. Публика разная, и я люблю ее разную – и молодую, и зрелую. Публика не может меняться, все зависит от артиста. Это он может быть виноват в том, что публика не идет на его спектакль.

Что касается меня, то, может быть, я делала несовершенные  позиции иногда, и это видели наши балетоманы. Но я всегда танцую от души, и когда начинаю, говорю: «Душа, начинай!»

- Раньше не так было?

– Раньше этого не было, она сама звенела. Видимо, время заставило меня поменяться.

Но я хочу сказать, что сегодня есть много плюсов. Это  касается и костюмов,  и пуантов, и пола, на котором мы танцуем, все это усовершенствовалось. Раньше мы же танцевали на деревянном полу, и я еще помню, как, приходя в зал на урок первогодками, мы поливали пол лейками. Еще у нас были терочки…

– Какие?


– Обыкновенные, на которых трут морковь, редьку.

- Зачем балерине терка?

– Мы ими терли пуанты, чтобы они не скользили. Сейчас везде положен линолеум, и склейки его не скользкие.

Наверное, когда у тебя много денег, и тебе шьют дорогие костюмы, и  звания дают, и почет есть, то вдруг начинаешь внутренне слабеть. Это ужасно. Сама себе не пожелаю этого. Поэтому я до сих пор горю в танце.

- Значит, вы уверены, что нет происков темных сил?

– Нет никаких темных сил.

- Как же так, в театре и – нет интриг?

– У меня их никогда не было. Знаете, я как хороший вратарь, мне забивают мяч, а я отбиваю его.

Я никогда не жалуюсь. Иногда мне бывает тяжело на душе, и когда это случается, пытаюсь разобраться почему. Может, потому что мало работала сегодня? Или меньше сделала фуэте? Я уверена, когда человек много работает, к нему никакая грязь не липнет.

- Что играет главную  роль в балете – случай, знакомство с известным балетмейстером или талант?

– Если мастерства, таланта нет, то ты никому не нужен. Роль импресарио, конечно, важна. Благодаря одному из них я танцевала на показе мод Валентина Юдашкина и на концерте Виктора Зинчука.

Счастливых случаев у меня не было. Разве что когда я танцевала в «Мата Хари» в Мюзик-холле после тяжелейшей травмы лодыжки. После такой травмы мало кто выходит на сцену.

Когда я смотрю на наших звезд, Пугачеву или Гурченко, то понимаю, что нельзя затухать. Артист должен гореть до конца. Ужасно, что Олег Янковский умер не на сцене, я уверена, что он и сам там страдает от этого. Это был артист с большой буквы. Говорят, что бриллианту нужна оправа. Янковский был и бриллиантом, и оправой.

Надо жить дальше. И – только на сцене. Больше у меня ничего нет.

- Вам не грустно, что век балерин очень короткий?

– Сейчас я  уже педагогирую и могу похвастаться, что одна моя ученица танцевала на моем вечере в Мариинском театре.  В этом году я хотела устроить свой вечер. Сначала я хотела посвятить его мужчинам и устроить вечер 23 февраля. Но он оказался выходным.

– Почему мужчинам?


– Женщина без мужчины – пустое место. Только мужчина способен сделать из женщины бриллиант.

– Почему вы выбрали балет? Или он вас выбрал?


-  В балет меня привела трагедия. В три года у меня был паралич левой ноги. Тогда меня записали в танцевальный кружок, и я просто бегала с девочками, которым было по пять-шесть лет. Потом меня учили и английскому языку, и играть на рояле. Мой педагог по роялю говорила родителям: «Уберите ее с балетных курсов. Зачем ей балет? У нее же музыкальные руки».

Паралич ноги – заболевание нервной системы. У меня одна нога была тоньше другой. Началась она неожиданно. Как рассказывала мама: я бегала-бегала, а потом начала хромать. Она отвела меня к невропатологу, и тот сказал, что у меня начинается страшная болезнь и ее надо лечить. Меня отвезли к бабушке в Ростов-на-Дону, и там я бегала босиком по песку, по осоке, чтобы ноге было больно.

В балетной школе после балетного кружка меня с распростертыми объятиями принял Константин Сергеев. Я очень благодарна ему за это. Когда я рассказываю сегодня о своей болезни, люди закрывают глаза. Но я стараюсь преподнести это несерьезно, хотя все было очень серьезно и болезнь могла сломать мне жизнь.

Нашей учительницей была бывшая балерина Мариинского театра. Это сейчас стало обычным, когда преподают бывшие балерины, а тогда это было неожиданно. Когда она сказала маме, что я прирожденная балерина, то мама чуть с ума не сошла, никак не хотела отдавать меня в балет.

В пятнадцать лет я уже танцевала Раймонду. На моем вечере, когда мне было сорок лет, я танцевала ее так же, как в пятнадцать.

– Вы понимали, что балет – искусство для избранных?  Что только небольшой круг людей может оценить ваш труд?

– Я никогда не думала, что балет является каким-то видом искусства. Честно скажу, что ни оперу, ни балет не считаю элитным искусством, и вообще искусством.  Никогда не забуду, как впервые услышала Марию Каллас – у меня сразу навернулись слезы. Человек сам чувствует меру отдачи от того, что он делает, и люди это чувствуют.

- Так ваши родители не хотели, чтобы вы стали балериной?

– Это правда. Они хотели, чтобы я хорошо знала языки и была развитым человеком в искусстве. В балетном училище у нас был урок рояля, он был обязательным, сейчас его  отменили. Я помню, как играла первую сонату Бетховена. Наш педагог приглашала меня к себе домой, и я играла на ее «Стейнвее» под метроном. Она считала, что я врожденный пианист. Но моя нога увела меня в балет, на которой я провертела немыслимое количество фуэте на всех сценах мира.

– А что для вас танец?


– Такой же диалог, похожий на наш с вами.

– Хотелось бы вам использовать в балете современные формы танца?


– Почему бы нет? Мои родители считают меня сумасшедшей, потому что я могу не спать до пяти утра, смотреть телевизор и удивляться тому, что придумывают другие артисты.

Я тянусь к революционным началам. Никогда не осуждала людей, которые делают совершенно новое. Наверное, потому что сама такая. Не жалею, что иногда ошибалась, и радовалась, когда попадала в десятку.

- Вы что же, и хип-хоп можете станцевать?

– Я вам больше скажу, когда мне было семнадцать лет, мне было скучно танцевать «Лебединое озеро». Я не понимала ничего.

- Как же танцевали?

– Только в 17 лет можно танцевать и ничего не понимать в том, что танцуешь. Особенного восторга у публики я тогда не вызвала, все поняли, что это была неудачная работа.

Я была счастлива, что выхожу на сцену, но было такое ощущение, что я нереальная. А сама думала: мне бы сейчас на дискотеку. Мне было тринадцать лет, когда я получила приз на конкурсе современного танца. Мне близки по духу танцы в стиле ансамбля Аллы Духовой. Мне нравится, как танцевал Майкл Джексон.

- А вы ходили на дискотеки?

– Нет, потому что у нас в училище был строгий режим. На праздники – 23 феврали и 8 Марта – нам разрешали устраивать дискотеки, и там я была впереди всех.

Я вообще современный человек и люблю молодежь. Мне кажется, что в театре люди чего-то не понимают. Если ты народная артистка, то зачем ты должна выбирать себе спектакли? Я уже столько раз перетанцевала «Лебединое озеро», и теперь я трясу режиссера Романовского: где мой «Театр»? Помните пьесу Моэма? Он хочет поставить по ней балет. И я трясу его: «Давай скорее, пока у меня еще что-то шевелится и сердце бьется». Я уже не думаю о «Лебедином озере» и удивляюсь балеринам, которые в 38 лет требуют от балетмейстера, чтобы он поставил  для них «Лебединое». Мне кажется, что оно должно закончиться в тридцать лет.

- А в клубах вы бываете?

– Как-то я была в одном питерском гей-клубе. Мне там не понравилось. Не потому что они плохо танцевали. Мне как-то непонятно, когда мужчина становится женщиной. Мне понятливее, когда женщина становится мужчиной.

– Это почему еще?


– Потому что в наше время женщина становится властелином своей жизни. Хотя это плохо.

– Приходилось жертвовать чем-то ради карьеры, ради балета?


– Много. Перед человеком всегда есть несколько дорог, но если ты выбрал одну, самую главную, то нужно идти по ней и не отказываться от выбранного пути. Сколько раз меня приглашали в манекенщицы Шанель в Париже. Но я  – балерина!

- А отказываться от чего-то приходилось?

– Если говорить о сожалениях, то мне жаль только одного, что мои родители не имеют отношения к балету. Мне кажется, они многое подсказали бы мне. Они понимают меня в достаточной мере, но мне нужна была их поддержка в какие-то моменты.

Когда я училась в училище, мама каждый день проверяла: не растет ли у меня грудь? Меня без конца ставили на весы, боялись, что растолстею. Порода у нас московская, это папа у меня питерец в шестом поколении, его род чуть ли не к Ивану Грозному восходит.

– Неужели легко переносите диету?


– Ой, это просто беда. Без конца только и думаешь: как бы не наесться. Постоянно коришь себя за переедание. Как почувствую, что желудок полный, то ненавижу себя и на следующий день ничего не ем.

- Плисецкая очень любила суши.

– Суши не люблю. Мне больше нравится сашими, без риса. Его очень вкусно готовят в Японии.

- К политике равнодушны?

– Артист не должен участвовать в политике. Сколько раз мне предлагали стать депутатом, я отказывалась.

- Может, зря отказывались? Ваши коллеги не только соглашаются, но еще кое-что имеют от этого.

-  Фу… Ну и пусть имеют. Конечно, мне не помешал бы миллион евро, но деньги – это зависимость.

- Но они еще и свобода.

– Свобода бывает, когда их нет. Когда деньги есть, то это уже не свобода. Люди меняются, когда у них появляются деньги, меняют свое отношение к другим людям, начинают подразделять их.

– Одна ваша коллега все больше занимается не балетом, а публичными акциями. Как вы к этому относитесь?


– На Волочкову намекаете?

- На нее.

– Могу сказать только одно: Волочкову жалею. Больше ничего не скажу.

- Балет – это профессия?

– Спасибо за вопрос, но – нет. Балерина – это судьба. И – ноша. Это как крест.

– Но в вашей трудовой книжке ведь не написано: несет ношу или крест.


– Там написано «солистка балета». А вот солистка балета – это профессия. Она тоже человек и тоже думает о кастрюлях, быте.

- Вы заметили перемену: раньше говорили «служу в театре», а сейчас говорят «работаю в театре»?

– Да, вы правы. Но я еще застала время, когда посвящали в артисты. А это как клятва Гиппократа у врачей. Мы не имеем права после нашей клятвы изменить свое отношение к искусству.

- У вас много было партнеров на сцене?

– Много.

- С кем-то из них хотелось танцевать бесконечно?

– Есть партнеры, которые слышат меня, а есть и такие, которые не слышат,  а просто исполняют свои функции: голова туда, голова сюда, руку туда, руку сюда.

Из тех, кто умеет слышать, я бы назвала Абдыева, Рузиматова, Кузнецова, Куркова и, конечно, Мариса Лиепу. Он научил меня смотреть в глаза партнеру. Чувствовать партнера по глазам на сцене очень важно.

– Я понял, что вы готовы выступить не только на театральной сцене, но и на светских мероприятиях?


– Даже когда меня приглашали выступать на тусовках, танцевала с душой. На таких выступлениях я ставлю перед собой некую защиту и стараюсь не видеть никого вокруг. Я не вижу, как люди стоят с бокалами вина, чокаются, разговаривают. Хорошо запомнила слова своего деда: «Любая работа это работа». Если меня пригласили, значит, надо отработать.

 Я не отказываюсь от приглашений на такие тусовки, не потому что у меня мало денег. Я бы сравнила это с причащением в церкви, когда с одной ложки причащаются и алкоголик, и наркоман, и простой человек.

– А что, уже и во время балетных номеров пьют и едят?


– Бывает. Особенно на официальных приемах. Хотя это ошибка организаторов.

- Как на вас влияет быт?

– Ничего хорошего. Никакой личной жизни.

– «Мой дом – моя крепость» – это про ваш дом?


– Так получилось, что моя крепость – это мой театр.  Домой я прихожу только спать. Мне даже неинтересно об этом рассказывать.     
 

Андрей Морозов





‡агрузка...