О долгах по электричеству напоминает поэзия и баба Пеня

    День начался с чтения свежевышедшего романа Игоря Сахновского «Заговор ангелов». Неожиданно роман этого, - как представлялось мне до сих пор, безнадежно посредственного, - екатеринбургского писателя оказался очень хорош. Философическая такая штучка с мистикой, конспирологией и разграничением аполлонического и дионисийского культов на примере судьбы Орфея… Наряду с прочим в память врезался разговор главного героя романа с умирающим отцом: тот, будучи крупным ученым, на смертном одре разочаровался в науке, потому что она, дескать, принципиально интересуется только правилами (закономерностями), столь же принципиально игнорируя исключения (чудеса). На вопрос сына, кто же в таком случае занимается чудесами, умирающий отвечает: поэзия!

Лишнее подтверждение точности этой мысли нашлось тем же вечером, который я, пребывая в затянувшемся похмелье, коротал у телевизора. Днем, кстати, я успел посмотреть на DVD фильм «Человек, который знал всё» по одноименному роману того же Сахновского. Фильм, увы, столь же скверный, как и роман, по которому он был снят. Но, конечно, всё познается в сравнении – и картина «Шпильки» (а также «Шпильки-2»), которую я посмотрел по НТВ, оказалась не в пример хуже: героические будни питерских стриптизерш, в переменную обнимку с честным ментом и перековавшимся бандитом противостоящих козням оборотней в погонах на подхвате у оргпреступности. В какой-то миг все «хорошие парни» (и девки) попадают в заложники к «плохим», но в конце всё, разумеется, устаканивается и заканчивается двойной свадьбой. Как раз эта свадьба меня и потрясла.

Дело в том, что четверть века назад на занятии поэтического семинара, который я вел тогда во Дворце молодежи, одна из студиек порадовала публику таким четверостишием:

Они и вдвоем как в лесу

В торжественном свадебном шуме:

Невеста – вся в белом дессу, -

Жених – в строгом черном костюме.

Рассмеялся тогда, помнится, я один. И, отсмеявшись, подумал: «О господи, что за народ у меня занимается?» Слово «дессу», конечно, звучит изысканно, но означает оно не «свадебное платье» (как почему-то решила начинающая поэтесса), а «дамское нижнее белье».

Однако прав Сахновский: поэзия не просто занимается чудесами, но и предугадывает их. В финале «Шпилек-2» невеста-стриптизерша, скинув подвенечное платье, вышла «вся в белом дессу» на подиум, а жених, милицейский майор, «в строгом черном костюме», вместе с гостями свадьбы, пожирал ее восхищенными глазами в ожидании «последующего разоблачения», которого телепублике, правда, так и не показали.

* * *

В середине дня я поплелся платить за электричество. Этот сюжет тоже связан с поэзией. Был у меня когда-то младший друг – начинающий стихотворец широкого профиля Коля Голь; впоследствии мы с ним разошлись, и вспоминаю о нем я крайне редко. А точнее, раз в три месяца, когда после очередного звонка из «Петроэлектросбыта» отправляюсь в ближайшее отделение погасить накопившуюся задолженность.

Дело в том, что отделение это украшено грозным плакатом в духе «Окон РОСТа»: хмурая тетечка-комиссар лет тридцати в кожаном реглане говорит неплательщику вроде меня: «Тридцать дней не платишь, Сеня? Познакомься: баба Пеня!» Плакат анонимный, но в этой поэтической миниатюре я безошибочно опознаю руку бывшего товарища. И дело не только в том, что рифма для него всегда была важнее смысла, но и в самом имени Сеня. Я не знаю ни одного человека, которого «по жизни» называли бы Сеней. Кроме одного-единственного – друга и соавтора Коли Голя. Никакого другого Сени я не знаю!

А с другой стороны, и Веня, и Феня – имена тоже не самые распространенные. А рифма «Ваня – Пеня» (тридцать дней не платишь, Ваня) наверняка показалась бы Колиным заказчикам чересчур радикальной. Тогда как до унисексуального «Жени» он, наверное, просто не додумался. Да и «ш-ж» (платишь, Женя) стих, понятно, не украсило бы.

* * *

Вспомнил я о Коле Голе и вечером. Вспомнил, читая только что вывешенный в Сети свежий номер поэтического журнала «Арион». Номер открывается подборкой нашего земляка Александра Кушнера. А подборка – таким стихотворением:

А бабочка стихи Державина читает

И радуется им: Я червь, - твердит, - я Бог!

Убогий червячок вдруг крылья распускает:

Узорная канва и радужный глазок.

Попробуйте продекламировать эту строфу. Что за зверь такой «Абабочка»? Фигурируют здесь и червь, и червячок, а в следующей строфе появится червяк; не хватает только червячочка и червячочечка. Мысль? Ну, какая здесь, прости господи, мысль? Разве что та же самая, что пришла в голову Коле Голю лет за сорок с лишним как до «абабочки», так и до «бабы Пени»: рожденный ползать летать не может; гусеница это исключение! И вновь прав Сахновский: исключениями занимается поэзия и только поэзия.

Начало следующего стихотворения Кушнера я приведу как учебный пример отточенно точного выбора слова от противного. То есть, прошу прощения, как учебный пример от противного.

Тот, кто оставил очки на скамье,

Видимо, их достает из футляра

Нехотя, зоркий, себе на уме,

Только для чтения, нам он не пара,

Он их не носит - и вот они тут,

Две златоокие тени отбросив,

Солнцем пронизанный зной стерегут

С пристально-выпуклой силой стрекозьей.

Для начала, как водится, уберем все лишнее: «стрекозью силу» (почему не «ятитскую?»), рифму «отбросив-стрекозьей» (да и «скамье-умье»), общую маловысокохудожественность, подженившуюся с бестемьем. Мысль поэта при всей ее невнятности глубока и светла: забыть очки на скамейке может только тот, кто не носит их на носу постоянно. Очень может быть, что это в некотором роде метафора или даже аллегория. Столь же яркая (а главное, та же самая), как в классическом четверостишии: «Хорошо тому живется, у кого одна нога». Раз у тебя одна нога – то второй сапог тебе без надобности. Раз очки у тебя только для чтения, то ты вполне можешь забыть их на скамейке. Раз у тебя печатают и такое, то зачем Кушнеру писать по-другому.

Мне, однако, хочется привлечь внимание обучающихся к слову «видимо» в самом начале второй строки. Вот вставлять слово «видимо» (в абстрактно-переносном смысле) в стихи о зрении, о зоркости, о зрячести и оборотной ее стороне – слепоте, - наконец, об очках, - это и есть полная поэтическая незрячесть. Она же (что подтверждается «абабочкой») – глухота. Слепоглухота в категорическое отсутствие немоты – случай для поэта убийственный.

Убийственный, но, как доказывает казус Кушнера, не смертельный.