16+

Новости партнёров

Lentainform

С чем сравнить сорокинскую «Метель»?

13/05/2010

ВИКТОР ТОПОРОВ

Последняя повесть Владимира Сорокина «Метель» - деревенская вариация на тему «Дня опричника» и «Сахарного Кремля», то есть погрузившейся в собственное мифологическое, баснословное и непредсказуемое прошлое России середины XXI века, - вызывает бурные споры.


       Не столько в силу какой-то особой сложности и загадочности, сколько просто потому, что Сорокин – один из очень немногих современных писателей (а точнее, один из двух, наряду и наравне с Виктором Пелевиным), читать новые вещи которых сразу же по выходе считается в интеллигентской среде, одним из подвидов которой является литературная критика, строго обязательным. Ну, а раз уж все прочитали, то как же не обсудить прочитанное? Ну, а раз уж принял участие в публичном обсуждении, то как не блеснуть (или попробовать блеснуть) свежей и, желательно, парадоксальной трактовкой?

Расклад в повести такой: некий доктор Гарин везет спасительную вакцину в окруженное санитарным кордоном село. Везет в метель. Нанимает некоего Перхушку, много разговаривает с ним по дороге, и в конце концов они оба замерзают. Перхушка – насмерть, доктор Гарин – до полусмерти: мужик (невольно) спасает интеллигента, отогрев собственным уже остывающим телом. Всё это – в классических традициях русской прозы XIX века и как стилизация под нее написано.

Стилизация или деконструкция, то есть пародия? Сорокин – признанный мастер и того, и другого как вперемежку, так и вперемешку. Пресловутых стилистических разногласий у него нет ни с советской властью, ни с досоветской, ни с постсоветской. Потому что, согласно известной шутке, власть в России всегда одна – соловецкая.

В недалеком сорокинском будущем опричной России наблюдаются следующие фирменные прибамбасы. Вирус занесен из Боливии – и людей он не убивает, а превращает в зомби. Люди, впрочем, и сами мутировали: есть лилипуты, гулливеры и великаны. Скажем, мельник – лилипут – и скачет он меж грудей прекрасной мельничихи (это прямая цитата из «Гулливера в стране великанов»), а на самокате (трехполозных санях) можно ненароком въехать в ноздрю великану и потом мучительно выбираться из нее, прорубая себе путь топорами.

Под стать людям и лошади – большие (с трех- или даже четырехэтажный дом), обычные и малые. Малых носят в лукошке или в мешке и запрягают (в самокат) по пятьдесят штук сразу. Автомобилей практически нет, а немногие имеющиеся (и по-прежнему выпускаемые в Набережных Челнах) работают на картофельном спирту, потому что и нефть, и газ в России уже иссякли. Водятся в повести некие витаминдеры (возможно, выходцы из Средней Азии), промышляющие наркоторговлей, а от наркотика плющит и колбасит с такой силой, что отходняк и ломка кажутся наркоману райским блаженством – и заставляют его по-новому полюбить реальность, данную каждому из нас  в ощущении. Расстояния мерят верстами, деньги называются целковыми, в финале повести появляются обязательные для Сорокина китайцы.

Прежде чем начать разбираться с интерпретациями, отмечу, что основной прием, используемый  Сорокиным в повести, описан в литературоведении чуть ли не сто лет назад и называется он остранением (термин Виктора Шкловского). Скажем, откуда берутся карликовые лошадки? Критики пишут, мол, это нанотехнологии. Хрена вам лысого, а не нанотехнологии! То есть и нанотехнологии, понятно, тоже, но прежде всего это остранение. Карликовые лошадки берутся из лошадиных сил автомобильного двигателя: если мощность двигателя у вас, допустим, 100 л/с, то легко вообразить, что это не автомобиль, а телега, в которую впряжены сто лошадок. Таково же и упоминаемое в повести «трогательное кино» – то есть кино, которое можно потрогать руками, – так с присущей ему оперативностью писатель отреагировал на всемирный успех «Аватара».

Критические копья ломают сейчас в спорах о мессидже сорокинской «Метели». Является ли она идейно-тематическим продолжением «опричной» дилогии, а значит, всё с тем же бесстрашием изобличает кровавую гэбню (как, ликуя, утверждают одни) или, напротив, представляет собой отход в аполитичность, безыдейность и всегдашнюю русскую хандру  (как, негодуя, сетуют другие)?

Насчет того, что с Россией в самое ближайшее время произойдет нечто страшное, – ну, хотя бы вот то, что показано в повести «Метель», – нет сомнений ни у тех, ни у других, – а вопрос ставится так: по-прежнему ли Сорокин анализирует неизбежные последствия скорого краха путинизма как уродливого и разового феномена или же  подводит чаадаевско-черномырдинскую черту (хотели как лучше, получилось как всегда) подо всей многовековой историей нашей страны – да еще с опорой на русскую реалистическую словесность?

Характерный ход рассуждений: Сорокин показывает нам страшное будущее России, в которой технологическая модернизация проведена, а на политическую  так и не расхрабрились. Поэтому нанотехнологии (карликовые лошадки и люди-лилипуты) здесь есть, а демократических выборов нет, – и власть по-прежнему творит, что хочет.
На мой взгляд, все эти резоны (и контррезоны) бьют мимо цели. Сорокин не сатирик, во всяком случае, не политический сатирик. В своем творчестве (хоть в «Метели», хоть в «опричной дилогии», хоть в ранних «самиздатских вещах») он имеет дело не с идеями и даже не со смыслами, а со словами и стилями. Со словами и стилями, оторвавшимися от смыслов и идей и зажившими курьезной паразитической жизнью (что как раз и называется остранением).

Завзятый государственник и верный слуга престолу Федор Тютчев однажды с известным преувеличением провозгласил: «Мысль изреченная есть ложь!» – вот как раз исследованием данного феномена (и только) занимается Сорокин.  Занимается в том числе и в вещах, на поверхностный взгляд кажущихся политическими сатирами.
Основная мысль «Метели» (если из этой повести можно вычленить основную мысль) примерно такова: да, товарищи, русская литература и впрямь дотрахалась до мышей! Или вот-вот дотрахается до них… Но ведь и до великанов она тоже дотрахалась! Хотя что за прок в этих великанах, если они только и делают, что лепят гигантских страшных снеговиков и затягивают себе в ноздрю интеллигентские самокаты?

Мысль смешная, мысль грустная, но, прямо скажем, отнюдь не политического звучания. Политическое звучание творчеству Сорокина придают лишь в том же месте, в котором, – а вовсе не в клозетах, по слову Михаила Булгакова, – и происходит разруха. В буйных головушках демшизы и вдохновителей и организаторов демшизы. Сорокин, прошу прощения, не Шендерович.

Да и не Свифт. Да и не Щедрин. Я бы сравнил его с Джойсом периода «Поминок по Финнегану» или, скорее, с Томасом Пинчоном, но вы ведь не читали ни того, ни другого, не правда ли?      

ранее:

Как бы Живой Журнал В. Топорова
Чем «Катынь» Вайды отличается от «Попа» Хотиненко
Чем «Зенит» со Спаллетти отличается от Пятого канала с Роднянским
Первоапрельские тезисы
Надо ли учить молодых писателей становиться немолодыми
О зимних ужасах – на ТВ и в жизни
Кто попал в длинный лист Национального бестселлера
За что бывший налоговый генерал невзлюбил редактора «Литературной газеты»



‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве