Версия для печати
Рубрика: Интересы

Как ленинградские писатели пережили «дело Бродского»

03/06/2010 14:10

Два тома мемуарной прозы Даниила Гранина один за другим вышли в 2010 году – сначала «Причуды моей памяти: Книга размышление» (М.; СПб.: Центрполиграф, 2010), затем «Все было не совсем так» (М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010). В сумме это более 1000 страниц печатного текста. Удивительно – но в них не нашлось места воспоминаниям о «деле Бродского».

   1000 СТРАНИЦ

Эти 1000 страниц мемуаров стоит проанализировать с учетом, во-первых, того, что после смерти Д. С. Лихачева в 1999 г. Гранин почти занял место «мудрого старца», во-вторых, с учетом того, что Гранин активно участвовал в бурных событиях в ленинградской писательской организации в первой половине 1960-х гг. (последствия «дела Бродского»).

Кстати, за исключением раннего «оттепельного» рассказа «Собственное мнение» (1956), выдающегося для периода соцреализма, который подвергся резкой критике, Гранин выглядит средним советским писателем, достигшим высот в основном по административно-официозной линии. Относительным достижением можно назвать посвященную судьбе Н. В. Тимофеева-Ресовского повесть «Зубр» (1987).

Зато в конце советского периода Гранин – народный депутат СССР, член бюро Ленинградского обкома КПСС и Герой Социалистического Труда (указ от 1 марта 1989 г.). Правда, 1990-е годы отмечены двумя литературными провалами: романом «Бегство в Россию» (1994) и «Вечерами с Петром Великим» (2000), которые, однако, имели успех благодаря Государственной премии 2002 г. и 300-летию Петербурга.

Несмотря на все это, Гранин в советский период имел устойчивую репутацию либерала, заработанную в основном неучастием. Не пришел на собрание, на котором исключали Ефима Эткинда, воздержался, когда исключали Александра Солженицына… Это были заметные поступки, требовавшие смелости, и их можно было интерпретировать как либерализм. Тем интереснее почитать подробности «от первого лица» обо всей этой неравной игре с советским Левиафаном, требовавшим от писателей полного подчинения.

Мемуарная проза Гранина состоит из конкретных воспоминаний, но есть и просто отдельные мысли, фразы. «Все труднее оставаться человеком…». Размышления на эту тему – можно ли остаться человеком внутри советской системы, проходят красной нитью через обе книги. Закономерно возникают и рассуждения о мемуарной прозе, о ее успехе: «Все дело в степени откровенности. Распахнуть душу, да так, чтобы не преувеличить, ничего не замолчать, передать свой ужас, свою глупость, свой стыд, ничего не утаивая…»
 
    БЕЗ БРОДСКОГО

«Ничего не утаивая», Гранину написать о себе не удалось. Он изображает свою жизнь фрагментарно и дозированно. Хотя и в том, что есть, немало интересного и любопытного. О Берггольц, Бердникове, Г. Горе, Зощенко, Катаеве, Косыгине, Кочетове, Курчатове, Д. Лихачеве, А. Прокофьеве, Г. Романове, К. Симонове, Фурцевой, Хрущеве. Интересен коллективный портрет «бездарей» в Союзе писателей: «Сапаров, Шургин, Верховская, Помозов, Вайсенберг – десятки, с толстыми книгами, позабытых напрочь».

О Фурцевой получился почти анекдот, который Гранин рассказал со слов Д. Хренкова. Тот как-то приехал в Москву на прием к министру культуры, сидит в приемной, ждет. Вдруг появляются два молодца, «отворяют дверь кабинета министра, вынимают из карманов отвертки и начинают вывинчивать замок». Сняв замок, ушли. А спустя некоторое время появилась заплаканная Фурцева – оказалось, ее только что на заседании вывели из состава Политбюро. А для членов этого органа замок был специальным, и снимали его сразу же после решения, еще до возвращения самого человека с заседания…

Чтобы понять своеобразие этих мемуаров, надо проанализировать не только то, что в книгах есть, но и то, чего в них нет. Я тут следую самому Гранину, который пишет: «Самую важную информацию мы получаем из того, что нам недоговаривают». 

Например, в обеих книгах ни разу не упомянута Вера Кетлинская, сыгравшая особую роль при приеме Гранина в Союз писателей, не упомянут ни разу Иосиф Бродский, хотя в 1960 г., после того, как Бродский на «турнире поэтов» (ДК им. Горького, 14 февраля 1960 г.) прочитал стихотворение «Еврейское кладбище около Ленинграда», возник скандал, Бродский был обвинен в национализме (и на два года ему запретили публичные выступления), а Гранин (член КПСС с 1942 г.) как председатель комиссии по работе с молодыми авторами получил партийный выговор. Возможно, после этого Бродский стал вызывать у Гранина неприязнь, что и проявилось в 1964 г.

Ни разу не упомянуто историческое писательское собрание 14 – 15 января 1965 г., после которого Гранин стал вторым секретарем правления. Не сказано, что с 15 декабря 1967 г. Гранин уже первый секретарь, руководитель Ленинградского отделения СП РСФСР (в 1971 г., при Г. Романове, его сменил О. Шестинский).
Собственно говоря, название второй книги – «Все было не совсем так» - намекает на эту неполноту, намеки на скрытое рассыпаны по двум книгам, и задача рецензента оценить полноту рассказа мемуариста.

В книге есть только одно неявное упоминание собрания 14 – 15 января 1965 г. – рассказ о том, что они с Дудиным составили план смещения Александра Прокофьева  (первый секретарь правления ЛО Союза писателей РСФСР, за глаза его называли Прокопом). Прокофьев об их заговоре знал и объявил Гранину, случайно оказавшись с ним в одном купе «Красной стрелы», что знает. «“Имей в виду, я все знаю, - сказал Прокоп. – Знаю, что вы с Дудиным и Орловым затеваете. Хотите меня убрать”… Мы действительно обсуждали: надо, мол, переизбрать Прокопа, хватит, три срока сидит, надоел. Главное же, стал нетерпимым, зазнался. Донесли…»

До заговора

Гранин не датировал «заговор», но, скорее всего, он относится к лету 1964 г. «Заговору» предшествовал суд над Бродским 13 марта 1964 г. Но еще до суда, после публикации фельетона «Окололитературный трутень», секретариат правления провел заседание, на котором осудил Бродского. Среди единогласно осудивших был и Гранин.

«Протокол № 21 заседания Секретариата Лен. Отд. Союза писателей РСФСР совмест<н>о c членам<и> Партбюро ЛО СП от 17 декабря 1963 г.
Присутствовали: тт. Прокофьев, Браун, Чепуров, Гранин, Шестинский, Ходза, Сергеев, Федоренко, Бейлин, Абрамкин, Капица, Дмитревский, Азаров, Новиков, Воеводин, Миллер, Позделинский (правильно: Подзелинский. – М. З.), Шейкин, Кукушкин. Командир операт. отряда дружины Гипрошахт т. Лернер. Председатель А.Прокофьев.

<…> Слушали: Письмо Прокурора Дзержинского района. т. Лернер: Зачитывает письмо Прокурора Дзержинского района о И. Бродском с требованием предать его Общественному суду.

т. Лернер дает характеристику И. Бродского, иллюстрируя ее выдержками из его дневника и писем, адресованных ему, а также редакции газеты “Вечерний Ленинград” по поводу напечатанной статьи “Окололитературный трутень”.
Выступили: тт. Прокофьев, Браун, Капица, Дмитревский, Чепуров, Кукушкин, Азаров, Абрамкин, Брыкин, Федоренко, Гранин, Шейкин, Новиков, Подзелинский, Ходза, Шестинский и единогласно решили:

<1>. В категорической форме согласиться с мнением прокурора о предании общественному суду И. Бродского. Имея в виду антисоветские высказывания Бродского и некоторых его единомысленников (так! - М. З.), просить Прокурора возбудить против Бродского и его “друзей” уголовное дело.

2. Просить Горком ВЛКСМ вместе с Лен. Отделением Союза писателей ознакомиться с деятельностью кафе поэтов.

3. Считать совершенно своевременным и правильным выступление “Вечернего Ленинграда” со статьей “Окололитературный трутень”.

4. Поручить выступить на общественном суде тт.: Н. Л. Брауна, В. В. Торопыгина, А. П. Эльяшевича и О. Н. Шестинского»

(ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 464. Л. 232 – 233).

    СТАРИКИ ПРОТИВ МОЛОДЕЖИ

От прочих секретарей ничего хорошего и не ждали, но поступок Гранина (а заодно и Веры Пановой, от которой тоже ожидали активной защиты Бродского) удивил немногочисленную «прогрессивную общественность». Анна Ахматова в связи с этим изрекла 7 января 1964 г. историческую фразу: «А о Гранине больше не будут говорить: “это тот, кто написал такие-то книги”, а - “это тот, кто погубил Бродского”. Только так» (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. 1963 – 1966. М., 1997).

Причины нелюбви к Бродскому и со стороны Гранина, и со стороны прочих секретарей были связаны с теми неожиданными хлопотами, которые вдруг стала доставлять так называемая окололитературная молодежь [как выразился Гранин 26 марта 1964 г., «у нас таких, как Бродский, вокруг Союза, к сожалению, много <…>» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 477. Л. 139)].

Вообще в противостоянии двух литературных поколений Союз писателей по требованию обкома КПСС и КГБ должен был выполнять функцию надсмотрщика за всеми пишущими (в том числе еще непубликующимися или публикующимися за границей), играть роль заградительного отряда (Хрущев уподобил писателей «автоматчикам партии», а Прокофьев любил называть себя «солдатом партии»), не пропускающего в литературу самозванцев.

Поэтому один из феноменов, связанных с фигурой Бродского, который особенно испугал как власти, так и официозных писателей, была популярность без санкции официальных инстанций, без членства в Союзе писателей, без публикаций в газетах и журналах, а только посредством выступлений на поэтических вечерах. «Старикам», жившим спокойной жизнью «автоматчиков партии», из-за беспокойной молодежи нужно было прерывать спячку и резко осуждать тех, кто отклоняется от генеральной линии соцреализма – как идеологически, политически, так и эстетически.

С тезисом о популярности Бродского спорили, но спорили доктринально: не член союза не может быть популярным по определению, иначе зачем тогда союз? По этой причине вопросу о популярности Бродского было уделено особое внимание. Прокофьев, 20 марта: «Дар сказал, что Бродский популярен среди молодежи. А я хочу спросить его и вас, чем он популярен, что он такое написал и напечатал, “Буксиром” он что ли популярен – из “Костра”» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 477. Л. 124 об.). (Упомянуты: Давид Дар – писатель, муж В. Пановой, и первая публикация Бродского – «Баллада о маленьком буксире». «Костер», 1962.)

    СУД НАД БРОДСКИМ

А потом состоялся суд над Бродским. Гранин на суде не был - он исчез из Ленинграда на несколько дней, так что пропустил и премьеру спектакля в Театре им. Комиссаржевской «Иду на грозу», которая состоялась на следующий день после суда, 14 марта 1964 г. Как писала потом Раиса Берг, генетик и правозащитница, «Гранин отсутствовал не только на суде, где чернь судила поэта, но и в театре, где в эти дни шла премьера его собственной пьесы <…> Он просто смылся за пределы Ленинграда. То, что я думала о его предательстве, я смогла высказать по телефону на другой день после суда только его жене с просьбой передать ему» (Берг Р. Л. Осторожный полулегал Даниил Гранин // Новое русское слово (Нью-Йорк). 1988).

Но и вернувшись Гранин тут же окунулся в кипящий котел. Потому что судом дело не ограничилось, начались новые истории. Во-первых, Дзержинский районный народный суд отправил в Союз писателей частное определение, потребовав обсудить свидетелей Адмони, Грудинину и Эткинда, защищавших Бродского. И были собраны специальные собрания правления и секретариата, всего три (Гранин был только на одном, остальные демонстративно пропустил).

Во-вторых, на всех этих заседалищах и толковищах обсуждалась история со справкой о Бродском, которую подготовил и на суде огласил Евгений Воеводин, секретарь комиссии по работе с молодыми писателями (председателем комиссии был Гранин). Репутация у Воеводина была малоприятная, он был известен как стукач, поэтому Гранина обвиняли и за то, что вместо него, Гранина, на суде оказался Воеводин. Если бы на суде по делу Бродского от имени комиссии выступал Гранин, то, как все считали, обвинительного решения бы не было.

    СКАНДАЛЫ ПОСЛЕ СУДА

Заседания, посвященные травле Адмони, Грудининой и Эткинда, состоялись 19, 20 и 26 марта.

Самым бурным заседанием из трех было второе. Прокофьев изъяснялся высокопарным стилем классической трагедии: «Прокофьев. Меня приводят в гнев Ваши завихрения, Грудинина, Вас не устраивают все инстанции Советской власти. <…> Наш Секретариат – это инстанция Советской власти». 
«Прокофьев. Ты и за себя ответишь еще, Грудинина».
«Прокофьев. Видим мы, куда ты идешь, Грудинина.
Грудинина. Это Вам не 1937 г., Александр Андреевич, не воскрешайте его снова.
Прокофьев. Прошу все это записать в протокол».

Гранин был лишь на последнем заседании 26 марта. Брал слово дважды, второе выступление по смыслу противоречило первому.

Цитата из первого выступления: «<…> Политическое лицо Бродского было нам известно. Я знаю, что он представлял собою два года тому назад. Сейчас тоже не убежден в том, что он стал думать по-другому. Я бы лично сказал, что его с более чистой совестью надо было судить по политической статье, чем за тунеядство. Но это дело не моей компетенции» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 477. Л. 138 об. – 139).
Итак, в первом выступлении Гранин фактически говорил о том, что Бродский – антисоветчик, и статья, по которой его надо было судить на самом деле, политическая, т.е. имел в виду 70-ю статью УК РСФСР.

Потом выступил Е. Воеводин, после чего Гранину пришлось что-то объяснять в истории со справкой. Гранин, с одной стороны, обвинил Воеводина, но, с другой стороны, только за то, что тот представил справку от имени комиссии, которая эту справку не обсуждала, а не от своего собственного имени. То есть обвинил в подлоге. Однако при этом не оспорил содержание подложной справки. Получилось, что Воеводин действовал в согласии с позицией и секретариата, членом которого являлся Гранин (что подчеркнул потом в своей реплике Прокофьев: «Я читал заявление Е. Воеводина и целиком поддерживаю его – оно точно, компактно сделано и высказывает нашу точку зрения, точку зрения секретариата и коммунистов»).

Во втором выступлении Гранин выразил несогласие с оценкой Бродского-поэта, высказанной секретариатом в решении от 17 декабря 1963 г. Бродский – одаренный поэт, а не антисоветчик, утверждает Гранин, но и решение секретариата, целиком и полностью одобрившее статью «Окололитературный трутень», в котором объявлено, что Бродский – не поэт, Гранин не отвергает. То есть он поддерживает две взаимоисключающие точки зрения сразу.

Дословно: «По существу сегодняшнего вопроса я хотел еще сказать одно – неверно, когда говорят, что Бродский – это человек, стоящий вне литературы. Стихи Бродского способные, одаренные; есть, конечно, и плохие, негодные стихи, но рядом стоят хорошие, он популярен среди молодежи; из-за этого всего и сыр-бор-то разгорелся, если бы это был бездарный человек, политическое ничтожество, не ввязывалось бы в это дело столько людей» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 477. Л. 142 – 142 об.).

Это было заявление в пользу Бродского, в его защиту, которое противоречило намеку Гранина на применение к Бродскому ст. 70 УК РСФСР. Хотя на самом деле в сумме эти заявления можно было интерпретировать и так: популярность Бродского при его одаренности доказывает его повышенную опасность.

В итоге решение секретариата от 26 марта 1964 г. состояло из четырех пунктов:

«1. Осудить поведение членов СП: Адмони, Грудининой и Эткинда, выразившиеся внеобдуманной защите тунеядца Бродского. (единогласно).

2. В связи с политической незрелостью освободить Н. И. Грудинину от руководства лит. кружками в Доме Пионеров и на заводе “Светлана”. (единогласно).

3. Подтвердить выступление на суде Е. Воеводина, - считать его правильным и отвести обвинения в его адрес Дара, Долининой, Меттера. (при 1-м воздержавшемся). Гранин – говорит, что к этому пункту он не может присоединиться.

4. Указать Н. Грудининой на несовместимость ее поведения со званием члена СП. Объявить ей строгий выговор с предупреждением. (единогласно)» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 477. Л. 147).

«Единогласно» - значит, голосовали все.

    СОХРАНИТЬ РЕПУТАЦИЮ ЛИБЕРАЛА

Забавно то, что про это заседание 26 марта 1964 г. написал впоследствии Ефим Эткинд: «<…> Произнес короткую речь Д. Гранин. Он осудил фальшивку Воеводина, который подвел прежде всего его, Гранина, председателя комиссии, от имени которой была составлена поддельная справка. Нас, свидетелей защиты, он поддержал, и с нашими доводами согласился» (Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика. L., 1977).

Это заявление Эткинда - во спасение репутации Гранина (возможно, вследствие их дружбы). И в 1977 г. Эткинд не задается вопросами: почему Гранин, если он либерал, сам не присутствовал на суде или не представил туда через адвоката справку от имени комиссии по работе с молодыми писателями, которую возглавлял?

Ясно, почему он скрывался: персонально громить Бродского, следуя решению секретариата, он не хотел, это необратимо бы погубило репутацию. А защищать – боялся, иначе бы стал еще одним героем статьи наподобие той, что сразу появилась в «Смене»: «Нет же, нашлись у Бродского и защитники. <…> Говоря откровенно, стыдно было за этих людей, когда изощряясь в словах, пытались они всячески обелить Бродского, представить его как непризнанного гения. На какие только измышления не пускались они! <…> Только потеряв столь нужную каждому поэту и писателю, каждому человеку идейную зоркость, можно было так безудержно рекламировать проповедника пошлости и безыдейности» (Тунеядцу воздается должное // Смена. 1964). После таких квалификаций на карьере можно ставить крест, тем более что один партийный выговор у Гранина из-за  Бродского уже был.

Зато после того, как Бродский был осужден и задачи, поставленные обкомом и КГБ, решены, Гранин попытался дезавуировать акцию Воеводина и поправить репутацию.

В итоге действительно, в глазах Эткинда – и не только  – Гранин оказался либералом и почти защитником Бродского.

«Дня через два собралась комиссия по работе с молодыми. <…> Гранин в качестве председателя завершил дискуссию, потребовав немедленного исключения Воеводина из комиссии – он обманул общественное доверие, <…> ввел в заблуждение суд. Е. Воеводин был единодушно из комиссии изгнан. В тот день ленинградский Союз писателей раскололся на две половины: во главе одной, ретроградной, оказался Александр Прокофьев, во главе другой – Даниил Гранин» (Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика). Как сформулировал значительно позже Игорь Ефимов, «искусство Гранина-лицемера уже тогда было на весьма высоком уровне. Каким-то образом ему (Гранину. – Авт.) удалось сохранить репутацию либерала и отмежеваться от инициаторов дела Бродского – А. Прокофьева, отца и сына Воеводиных и других» (Ефимов И. М. Еще о «деле Бродского». М., 2005).

    УСПЕШНЫЙ ЗАГОВОР

14 – 15 января 1965 г. состоялось отчетно-выборное собрание Ленинградской писательской организации, на котором Прокофьев был смещен с поста первого секретаря правления. Внешне это выглядело как наказание за его позицию в «деле Бродского», хотя на самом деле причины были иными. Событие стало неожиданным даже для самого Прокофьева. Он подвергся критике на собрании, молча ее выслушал, отказался от заключительного слова и даже не вошел в новое правление, т.к. «на партийной группе он заявил самоотвод, и партийная группа этот самоотвод удовлетворила».

Как показывает стенограмма собрания (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 499. Л. 1 – 253), сначала выступил Прокофьев с отчетным докладом, а затем еще 19 человек, из которых про «дело Бродского» говорили М. Панич, А. Македонов, которого на самом деле волновал не Бродский, а «международный политический скандал», который вредит репутации страны и социализму, Н. Грудинина, Н. Долинина и секретарь обкома КПСС Г. Богданов, т.е. пятеро из 20 выступавших. Гранин о «деле Бродского» не говорил.

Несомненно, Дудин и Гранин, составив «заговор», о котором шла речь выше, сразу же заручились поддержкой обкома КПСС. Не случайно заседание правления 19 января 1965 г., на котором они были выбраны первым и вторым секретарями, началось с выступления Юрия Германа: «<…> Вчера в Обкоме партии в атмосфере взаимного доверия, искренности и деловитости партгруппа Правления пришла к выводу, что Первым секретарем Союза мы должны избрать нашего старого и верного друга товарища Дудина М. А. Нам кажется, что дела наши пойдут хорошо, если М. Дудин будет Первым секретарем» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 497. Л. 1 об.).

В итоге в январе 1965 г. в выигрыше от «дела Бродского», придуманного ленинградскими обкомом КПСС и КГБ, оказались Дудин и Гранин, которые вышли на первую и вторую позиции в ЛО СП РСФСР.

Существенную роль в сохранении репутации Гранина-либерала после суда над  Бродским сыграла и вся «писательская общественность». Критиковали только Прокофьева, Воеводиных отца и сына, в крайнем случае, Чепурова (Долинина: «Мы видели, что Чепуров лижет… не скажу что, и мы молчали». Это был намек на известную в Ленинграде эпиграмму Дудина: «Был мудак на всю Европу / Анатолий Чепуров! / Полизал Прокопу жопу – / Стал талантлив и здоров!»).

Гранин уже был намечен на пост нового начальника, и, вероятно, «бродскисты» об этом знали и решили, что критиковать Гранина невыгодно, несвоевременно, не нужно.

    УЦЕЛЕЛ!

О такой жизни, как у Даниила Гранина, нужно писать романы, тут ситуация трагического выбора, когда, как ни поступишь, все равно ошибешься. Гранин мог бы о том «бурном потоке» рассказать так, как он умеет: с деталями, с биографическими нюансами, но он этого в мемуарах не делает. И я, конечно, не призываю к покаянию – в литературе прожита долгая жизнь, сама ставшая частью истории литературы, в чем тут каяться и зачем?

Понятно, что признаться в нелюбви к Бродскому Гранин не решится. Сейчас это сделать уже невозможно - угроза репутации гораздо более серьезная, чем в 1963 – 1964 гг. Зато Валентина Катаева ругать можно, как угодно, что Гранин и делает. Катаева он за что-то не любит. И Гранин напоминает, что в «Траве забвенья» Катаев описал встречи с Буниным, назвал его своим литературным учителем, однако нигде не упомянул запись Бунина из «Окаянных дней» за 25 апреля 1919 г., когда была записана фраза Катаева: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть <…>». Гранин уличил Катаева в сокрытии этой правды. Получилось забавно, если учесть, какой объем информации скрыл сам Гранин.

Александр Прокофьев, которого обком КПСС с подсказки Дудина и Гранина прогнал с должности, в 1965 – 1967 гг. сидел дома и писал стихи, а в том числе и эпиграммы. Была эпиграмма на Е. Евтушенко, на А. Чепурова, была и на Гранина. То, о чем говорится в эпиграмме «Премудрый карасик», опирающейся на сказки Салтыкова-Щедрина, - о вечном страхе, о попытке пересидеть и уцелеть, оказалось одной из сквозных тем гранинских мемуаров.

Салтыков Щедрин: «Дай-ка, спрошу я у премудрого пискаря, каким он манером умудрился слишком сто лет прожить, и ни щука его не заглотала, ни рак клешней не перешиб…».

Гранин: «Мне достались времена трагические, <…> главное же от них осталось сокровенное чувство счастья – уцелел!»     
 

Михаил Золотоносов

Полная версия материала: http://www.online812.ru/2010/06/03/006/