16+

Новости партнёров

Lentainform

Как я судился за право доступа к документам в архиве

16/03/2012

Как я судился за право доступа к документам в архиве

Судебный процесс по моему заявлению от 11 октября 2011 г. прошел в Смольнинском районном федеральном суде 17 ноября 2011 – 24 января 2012 г. Он был посвящен рассмотрению нарушений, которые, на мой взгляд, допустил ЦГАИПД – Центральный государственный архив историко-политических документов, ссылаясь на охрану так называемой личной тайны.


                     Я же посчитал, что это нарушает, во-первых, мое право на информацию, гарантированное Конституцией РФ, во-вторых, статью 25 закона «Об архивном деле в РФ».

Дела секретные

В предыдущей статье («Тайны архивного двора» от 24 октября, стр. 20-21) я описал первый судебный процесс в Дзержинском районном суде Петербурга. ЦГАЛИ СПб (Центральный государственный архив литературы и искусства) закрыл конвертом один лист из личного дела писателя Г. И. Мирошниченко, также ссылаясь на охрану личной тайны. Суд мое требование не удовлетворил, а кассационная инстанция горсуда решение утвердила. Кстати, это был первый случай в российской истории, когда пользователь архива подал в суд подобное заявление.

В Смольнинском суде я вновь проиграл, что было результатом вполне ожидаемым. Говоря кратко, проблема заключена в том, что архивы произвольно и субъективно устанавливают цензуру на предоставление информации, закрывая листы даже в несекретных архивных делах, а суды их в этом активно поддерживают. Между тем я снова подал заявление в суд (в деле принимали активное участие юристы Института развития свободы информации Д. Сухих и Е. Смирнов), и тому было несколько причин.

Во-первых, для дальнейших шагов необходима правоприменительная практика в судах, которую и приходится создавать, ибо ее практически нет.

Во-вторых, только во время судебных заседаний выясняются детали работы архивов, обычно скрываемые.

В-третьих, ЦГАИПД – это бывший партархив, и закрытие дел тут – обычная и массовая практика.

Напомню, что примерно из 4,16 млн. дел, хранящихся здесь, около 75% продолжают оставаться секретными (впрочем, точного учета числа нерассекреченных дел не произведено, о чем я имею официальные ответы). По закону «О гос. тайне» рассекречивание производится через 30 лет после создания дела. Между тем в архиве лежат дела и 1940-х – 1960-х, и более ранние, которые не рассекречены. Казалось бы, здравый смысл подсказывает, что рассекречивание должно производиться автоматически: прошло 30 лет – и дело выдается. Однако на практике для рассекречивания надо подавать заявление в комиссию при губернаторе СПб по рассекречиванию, она принимает решение в течение 4 – 6 месяцев, может рассекретить, а может и нет, потом решение утверждает губернатор. Работают чиновники из комиссии немыслимо неторопливо.

Между прочим, только что, 1 марта 2012 года, будучи в ЦГАИПД, я узнал, что есть даже секретные описи. Я заказал описи 85, 86 фонда 24 – Ленинградского обкома КПСС (за 1954 г.), и мне их не принесли, пояснив, что они секретные. Это не только абсурдно, но и противозаконно, поскольку я таким образом лишаюсь возможности, предусмотренной законодательством, подать заявление на рассекречивание конкретных дел.

Однако это только первая ступень ограничения доступа. Даже если дело несекретное или рассекреченное по заявлению пользователя, еще не факт, что его выдадут вообще или дадут смотреть в полном объеме. Для реализации этих ограничений архив пользуется понятием «личной, семейной тайны», предусмотренной ст. 25 закона «Об архивном деле в РФ». Что это такое, в законе не сказано, официальной трактовки объема и содержания этого понятия не существует. Есть только определение Конституционного суда РФ от 9 июня 2006 года, сделанное, правда, по другому поводу. В определении № 248-О сказано, что  под личной и семейной тайной (частной жизнью) лица понимаются те сведения, которые не могут быть известны неопределенному кругу лиц, та область жизнедеятельности человека, которая относится к отдельному лицу, касается только его и не подлежит контролю со стороны общества и государства.

Однако, например, судья Дзержинского районного суда проигнорировала это определение.

Игнорируют они и смысл слова «тайна», о чем я сказал на заседании Смольнинского райсуда. Согласно «Словарю русского языка» С. И. Ожегова, тайна – это «нечто скрываемое от других, известное не всем, секрет». Поскольку мы имеем дело со стенограммами и/или протоколами партийных собраний и заседаний бюро партийной организации ленинградской писательской организации, все то, что сотрудники архива нынче относят к личной тайне, было в свое время раскрыто, оглашено, обсуждено на собраниях в присутствии порядка 20 – 150 человек, членов парторганизации. Потом документы шли в райком КПСС, в горком КПСС, т.е. свойства тайны эти сведения необратимо утратили уже в момент своего возникновения на партсобрании. Если сведения известны всем, то это уже не тайна, в том числе и не личная тайна.

Бог в деталях

В моем исковом заявлении в суд, в его первом варианте (потом оно было сокращено) было указано, что среди заказанных мною в течение 2010 – 2011 гг. архивных дел 3 дела мне не выдали целиком, а в 33 делах было закрыто в общей сложности около 220 листов. К примеру, в деле 23 (фонд 2960, оп. 6) были закрыты листы 18 – 63, 100 – 102, в деле 43 (фонд 2960, оп. 6) листы 8 – 12, 20 – 23, 33 – 34, 169 – 170). Примерно в половине от общего числа заказанных дел какие-то листы были закрыты. В среднем по 7 листов в одном деле. Естественно, что при таком произволе, при таком обилии закрытых листов всерьез изучать историю советской жизни, историю повседневности (чем я и занимаюсь) невозможно.

В 33 из 36 случаев речь идет о партийных собраниях или заседаниях партбюро (фонд 2960 – это фонд Ленинградской писательской организации), и все сведения, которые там оглашались и попадали в стенограммы и протоколы, ныне хранящиеся в ЦГАИПД, были заведомо известны неопределенному кругу лиц, как раз относясь к области жизнедеятельности человека, которая подлежала контролю со стороны общественной организации – ВКП (б) – КПСС.

По этой причине я и считаю, что все сведения, которые оглашались на партсобраниях, могли быть тогда – в советское время – партийной тайной, но не могли быть личной тайной. Ибо личная тайна может содержаться только в личных письмах, дневниках и т.п. документах.

При этом обнаружились любопытные детали. Дело 37 (фонд 2960, оп. 6) я заказывал дважды. 24 июня 2010 г. были закрыты листы 21 – 22, 56 – 60, 65 – 66. А 6 декабря 2010 г. были закрыты листы 15, 21 – 22, 56 – 60. Из сравнения выходит, что оба раза закрывались листы 21 – 22, 56 – 60, при этом 24 июня закрывались еще листы 65 – 66, а 6 декабря – лист 15. Но 24 июня лист 15 не закрывался, а 6 декабря не закрывались листы 65 – 66. 

Второй пример. На 6 декабря 2010 г. я заказал дело 40 (фонд 2960, оп. 6). Дело имело ограничения по лл. 9 – 11, 29. А в первый раз я заказал это дело на 16 июня 2010 г., и тогда закрыты были лл. 9 – 11, 103 – 104, 119 – 121.

Это означает простую вещь: работники ЦГАИПД «на глазок», под настроение вдруг что-то решают закрыть. Это не проявление некомпетентности – это следствие того, что никто не может определить, что такое личная тайна.

Скажем, на объединенном пленуме Ленинградского обкома и горкома ВКП (б) 22 февраля 1949 г. – это самое начало «ленинградского дела» – обсуждали Тихонова Александра Яковлевича (1913 – 1982), зав. отделом тяжелой промышленности Ленинградского горкома ВКП(б) (1948 – 1949). Арестовали его 5 августа 1949 г., осудили 31 октября 1950 г. на 15 лет.

«Тов. ПОПКОВ. У Тихонова еще был такой случай, – мы его обсуждали на бюро городского комитета и объявили ему выговор; это было, по-видимому, в 1947 году, он уже был секретарем Кировского районного комитета. Мы тогда сняли второго секретаря и еще целую группу людей, которых подпитывал Кизима, т.е. попросту брали с Кировского завода нелегально взятку. Тихонову был объявлен выговор от городского комитета партии, второй секретарь был снят, и Кизима (директор Кировского завода. – М. З.) получил выговор.

Тов. КАПУСТИН. Верно, выдвинули его на такой ответственный участок, как отдел тяжелой промышленности, не посмотрели, в том числе и я… (шум в зале). <…> Я допустил тут большие провалы и справедливо, что за это надо сурово наказать. Надо очистить городской комитет партии от меня и окончательно ликвидировать эти методы, которые нами культивировались в Ленинградской организации» (ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 28. Д. 11. Л. 107, 109).

Это личная информация? Личная. Есть и компрометирующие данные о коррупции в партийной среде: директор Кировского завода – взятки давал, секретари Кировского райкома ВКП(б) взятки получали. Но почему-то листы не закрыты.

Другой конкретный пример – доклад первого секретаря Дзержинского РК КПСС Н. С. Косаревой «О повышении ответственности коммунистов за соблюдение требований Устава КПСС на XXIV Дзержинской районной партконференции 3 декабря 1964 г. Дело (Ф. 408. Оп. 29. Д. 41) было секретным, я подал заявление, долго ждал, рассекретили, но лл. 66 и 125 – 127 закрыли.

Фрагменты доклада на лл. 122 – 124: «Старший инженер ВНИИТП т. Рагозин С. С. длительное время высказывал среди сотрудников ошибочные, а иногда даже враждебные взгляды, заявляя, что коммунисты – это карьеристы, наши недостатки объяснял «негодностью» советского строя. Систематически слушал передачи «Голоса Америки» и «Би-би-си», рассказывал о них окружающим, утверждал, что эти передачи более авторитетные источники информации, чем наши. В коллективе эти разговоры выслушивали, в том числе и коммунисты, про себя возмущались, но отпора ему не давали. Когда же поведение Рагозина было открыто осуждено на объединенном заседании партийного бюро и местного комитета института, он признал, что вел себя неправильно и что сделает необходимые выводы» (Л. 122 – 123).

«Отсутствие всякой воспитательной работы в институте ВНИИМИиО привело к тому, что некоторые члены коллектива, забыв о чести и достоинстве советского человека, вели себя недостойно с иностранцами (выделенное курсивом зачеркнуто. – М. З.). В феврале 1964 г. общественность института разбирала поведение инженера, члена комитета ВЛКСМ Вербицкого, который задался целью покинуть пределы Советского Союза и перебраться на постоянное жительство за границу. Посещая Интерклуб, он выдавал себя за иностранца. Вербицкий исключен из членов ВЛКСМ. Непристойно вела себя инженер этого же коллектива Дьяковская. Женщина, имеющая семью, вступила в связь с иностранцем, получала от него подачки и заграничным барахлом торговала в институте. Обманывая руководство института, ссылаясь на собственную болезнь и на болезнь родителей, получала краткосрочные отпуска и выезжала в города, которые посещал этот иностранец. Руководство института, партийное бюро, местный комитет знали о поведении Дьяковской, но не нашли в себе мужества осудить ее поведение (слово «поведение» потом зачеркнуто – М.З.) и лучшей формой ее воспитания сочли увольнение по собственному желанию» (Л. 123 – 124).

Если абстрагироваться от того, что информация была оглашена на районной конференции, эти сведения о Рагозине, Вербицком и Дьяковской можно интерпретировать как личную тайну. Однако в 2010 г. сотрудник архива субъективно решил, что теперь такая информация уже не сильно компрометирует человека. И мне было позволено этот негатив прочитать.

Зато на закрытых листах 125 – 127 сказано, наверное, о том, что кто-то чего-нибудь украл, кого-то убил, п какой-нибудь директор или первый секретарь райкома брал взятки, а это уже компрометирует сильнее, поэтому эти листы были закрыты.

Впрочем, по определению Конституционного суда № 248-О от 9 июня 2006 г. сведения о совершенных противоправных деяниях не могут быть отнесены к личной тайне. И потому не должны были закрываться.

На самом деле работники архива прячут вообще не личную тайну, а практически любую негативную, компрометирующую  информацию, которую им удается заметить. Зачем они это делают, коль скоро идет речь о стенограммах собраний, на которых присутствовало по 200 – 600 человек? Вероятно, инстинктивно оберегают положительный образ советской жизни и партийные тайны КПСС.

Возможно, есть и другой аспект – историко-генетический. С 16 апреля 1938 г. по 1960 год все советские  архивы находились в ведении НКВД – МВД СССР. Например, социолог Овсей Шкаратан вспоминал, что когда в конце 1950-х – начале 1960-х гг. он работал в Государственном архиве Октябрьской революции, начальником Архивного управления Ленинграда был некий Виноградов, который во времена Сталина служил начальником конвойной команды в лагерях. И эта атмосфера конвойной команды НКВД сохранилась в нашей архивной системе до сих пор. Это вам можно смотреть, а это нельзя, это секретно. И так на каждом шагу.

Судебная техника

Подозреваю, что судья хорошо поняла, что отстаиваемое ЦГАИПД  право субъективно, по необъяснимому произволу закрывать любые листы в несекретных делах – это фундамент, на котором держится сегодня вся архивная цензура. И потому провела заседание по вполне определенной логической схеме. Суть схемы, как я ее понял, – не подпустить меня и моих представителей к конкретному обсуждению конкретных примеров из архивных дел во время судебного заседания.

Представим футбольный матч. Как только команда заявителя переходит в наступление и добирается до середины поля, сразу же раздается свисток судьи, останавливающий атаку. Чтобы ни игроки, ни мяч не оказались на поле архива.   

Первое заседание состоялось 17 ноября 2011 года. Естественно, архив решительно отверг все мои претензии. Первый вопрос, который судья задала мне ироническим, полным презрения голосом, был такой: «Вас эти страницы интересуют из любопытства?»

Подтекст я понял так: интерес к тому, что запретил смотреть архив, имеет праздный и порочный характер, он сродни подглядыванию в замочную скважину, т.е. дурно пахнет и проистекает от того, что мне просто нечего делать. А судья, как и архив, стоит на страже не только закона, но и морали.

На это замечание я дал пояснение, что любопытство – это для историка, культуролога свойство положительное, это двигатель всякого исследования. И потому ирония неуместна. Чтение стенограмм парторганизации Союза писателей – это не подглядывание в замочную скважину, это ценный материал по истории советской повседневности. И привел пример: один участник Крымской войны, демобилизовавшись, проявил любопытство к другой войне, 1812 года, к тому, чем и как жило тогда русское общество, и итогом любопытства стала «Война и мир».

Второй и последний вопрос, который задала мне судья, даже не вопрос и даже не задала, она просто воскликнула в ответ на мои рассуждения: «Так что, вы хотите все архивы открыть?» Я понял ее так, что эта перспектива судье представилась неким кошмаром, поэтому она сделает все от нее зависящее, чтобы кошмар не случился. В итоге, как мне показалось, разбирательство едва началось, а у судьи уже было готовое отношение к проблеме. И все же в конце первого заседания, послушав мои заявления о том, что как же мы можем в суде обоснованно судить о правомерности действий сотрудников архива, не видя, что они закрывают конкретно, предложила работникам архива объяснить, что входит в личную, семейную тайну и представить общую характеристику закрытых страниц. Хотя бы тематическую.

Второе заседание состоялось 14 декабря 2011 года. Длилось 5 минут. Я изменил исковое требование, существенно его сократив. Понимая, что судья ни за что не предложит архиву принести копии всех 220 листов, которые архив закрыл в 33 архивных делах (на самом деле следовало бы сделать именно это), мы с юристами решили ограничиться только двумя делами, в частности, процитированным выше делом 41 (фонд 408, оп. 29). Предполагая, что здесь содержатся сведения о совершенном преступлении, которые согласно определению Конституционного суда не могут быть отнесены к сведениям, составляющим семейную или личную тайну.

Слушание было сразу отложено по инициативе судьи, чтобы архив мог подготовиться. О том, что архиву 17 ноября 2011 года было предложено объяснить, что входит в личную, семейную тайну и представить общую характеристику закрытых страниц, судья уже посчитала неактуальным. К содержательному обсуждению понятия «личная, семейная тайна» мы даже не приблизились. 

Третье (последнее) заседание состоялось 24 января 2012 года. С подачи архива судья заявила, что я пропустил трехмесячный срок обращения в суд. Дело в том, что я, например, получил дело 41 (фонд 408, оп. 29) 9 декабря 2010 года, и тогда же узнал из записи сотрудников архива, что лл. 66 и 125 – 127 в этом деле для меня закрыты. И на основании этих записей судья определила, что трехмесячный срок подачи заявления в суд надо отсчитывать именно от 9 декабря 2010 года. 

Действительно, на требованиях есть записи типа: «кроме л. 66, 125 – 127». Однако я считал, что официальным ответом архива эти записи не являются, тем более, что в них имеются ошибки. Только на суде, скажем, выяснилось, что запись на требовании от 24 июня, отнесенная к делу 35 (фонд 2960, оп. 6), на самом деле относится к делу 23 того же фонда. Иными словами, достоверной информации записи сотрудников на требованиях не дают, что архив в суде и подтвердил. Т.е. у меня были все основания не рассматривать номера закрытых листов на требованиях на выдачу дел как официальную информацию.

Кроме того, в течение 2010 – 2011 гг. я собирал сведения о систематической запретительской деятельности архива и о ее масштабах. И только после изучения я собирался подать одно заявление в суд. Не мог же я подать 11 исков в течение 16 июня 2010 – 4 мая 2011 гг. -  по числу последовательно поданных требований, на которых были записи о закрытых 220 листах в 33 архивных делах. Информация собиралась постепенно, это было связано также и с тем, что на один день архив принимает заказ лишь на 10 дел. Т.е. из условий работы самого архива вытекало, что на сбор информации требуется значительное время.

А собрав необходимую и достаточную информацию, я 14 июля 2011 года направил письмо директору ЦГАИПД Тарадину и получил 5 августа официальный ответ, в котором было подтверждено что указанные мною 220 листов в 33 делах и еще целиком 3 дела закрыты на основании ст. 25 закона «Об архивном деле». Заявление же в суд я подал 11 октября 2011 г., т.е. в трехмесячный срок (от 5 августа) уложился.

Ст. 256 Гражданского процессуального кодекса гласит, что: 1) Гражданин вправе обратиться в суд с заявлением в течение трех месяцев со дня, когда ему стало известно о нарушении его прав и свобод, 2) Пропуск трехмесячного срока обращения в суд с заявлением не является для суда основанием для отказа в принятии заявления. Т.е. суд мог отказать в удовлетворении заявления, а мог и не отказывать. Но отказал.

Впрочем, даже после этого заявление разбирательство продолжалось.

Мы представили ходатайство: истребовать из архива лист 126 дела 41 (фонд 408, оп. 29): «Исследование… документа… необходимо для того, чтобы правильно решить вопрос об обоснованности ограничения доступа к данному документу работниками ЦГАИПД…»

Дело в том, что архив на наше требование снять ограничения с листов 66, 125 – 127 дела 41 ответил, что «из текста усматривается, что в отношении этих лиц отсутствуют постановления о привлечении их к уголовной ответственности и признании их виновными». И потому, дескать, определение Конституционного суда тут не применимо. Однако это всего лишь их трактовка, поэтому логичным было бы в судебном заседании рассмотреть документ.

Но суд наше ходатайство об истребовании доказательств и доставлении их в суд опять же не удовлетворил, а судья заявила, что ничего запрашивать не будет, т.к. ее содержание закрытых листов дела 41 не интересует: «У суда нет желания истребовать документы, которые содержат чужую тайну… У работников архива есть полномочия, чтобы знакомиться и определять, имеются там сведения, содержащие личную тайну или нет» (цитирую по магнитофонной записи).

В общем, как архив сказал, так и будет. «Так что, выходит, архив нельзя проверить», – уточнили мы. – «Выходит, что так», – сказала судья.

В целом расклад социальных сил не изменился по сравнению с первым судом. С одной стороны, пользователь архива, существо заведомо ничтожное и бесправное по сравнению с могучей государственной машиной; с другой стороны, выступающие единым фронтом суд и государственный архив. Они как части единого целого – суд даже не желает проверять архив.

Если волюнтаристские решения архива, рассматривать как инструмент современной цензуры, изолирующей от исследователей историческую информацию, то с учетом описанной судебной техники можно сказать, что суд в эту систему цензуры встроен как необходимая часть.

Мы живем в абсурдной ситуации. Давно нет КПСС и всех ее подразделений, а вместе с тем есть целая система, которая документы исчезнувшей с лица земли организации тщательно охраняют. Архив, суд, да и сами законы и другие нормативные акты, посвященные засекречиванию и рассекречиванию, – все это стоит на страже интересов КПСС и сохранения ее позитивного облика. Молясь на «белую гвардию» и белых генералов, власть изо всех сил охраняет тайны КПСС и стоит на защите ее исторического интереса.                           

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ



‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве