16+

Новости партнёров

Lentainform

«Григорий Романов считал, что в России должны работать только русские»

04/06/2012

На прошлой неделе бывший директор БДТ Геннадий СУХАНОВ (на фото слева) отметил 90-летний юбилей. « Жить в старости трудно, - говорит он. - Нервная нагрузка за всю жизнь, представляете? Сколько всего откладывается в памяти за жизнь…» Мы проговорили с ним несколько часов. Он рассказал о Георгии Товстоногове (на фото справа) и Григории Романове, о блокаде и театрально-партийной жизни.


                    Как менялся Григорий Романов

- Вы работали при разных первых секретарях Ленинградского обкома КПСС. Многие ваши современники очень негативно относятся к Григорию Романову. Он каким  был по вашим наблюдениям?
- Мне довелось встречаться с Романовым  и до того, как он стал первым. При Толстикове он был вторым секретарем обкома. Тогда я был директором Малого оперного театра.  В нашем театре проходило какое-то  большое партийное мероприятие. Романов подошел ко мне: «Помогите, пожалуйста. Мне срочно надо отправить жену». Говорил он совершенно нормально, как обычный человек. Я дал свою машину, жена уехала, он поблагодарил меня.

Но как только он стал первым, стал быстро меняться, по-человечески. Когда он шел по коридору Смольного, его сопровождали все вторые, третьи секретари, завотделами. Никогда один не ходил – ни на обед, ни на совещание в Шахматный зал.  В общем, у него было свое «политбюро». Попасть к нему на прием было невозможно, в отличие от того же Зайкова.

Спустя какое-то время меня выгнали из  Малого оперного театра.  Романов к этому не имел никакого отношения. Это сделал Толстиков…

- Остались без работы?
- Нет. После увольнения меня сделали заместителем начальника управления культуры  Ленобласти, сначала вторым замом, потом – первым. Я курировал областную филармонию и два театра. Один из театров был Малый драматический, там где сейчас Додин. Тогда же театр был просто никакой, на спектакли ходили по тринадцать-пятнадцать человек. Надо было что-то делать, а в высоких сферах было мнение вообще его закрыть.  Предлагали сделать из театра  прокатную площадку для концертной деятельности артистов.  Мне не хотелось  закрывать театр, и  тогда я решил уволить худрука и директора. 

Оба они были, заметьте, русские. А взял на работу двух евреев. Директором стал Малкин, администратор божьей милостью, а режиссером Ефим Падве, который был режиссером в другом областном театре,  талантливейший человек, у него мать была очень красивая балерина в Мариинском Сара Падве.

Нужно понимать, что для того времени увольнение  русских и  назначение евреев было вызывающим, и я рисковал. Мы договорились, что Падве поставит спектакль, на который обратят внимание. Он поставил.  О театре заговорили, он стал популярным.   МДТ стал таким посещаемым не при Додине, а при этих ребятах – Малкине и Падве. Уже потом, через десять лет, пришел Додин, до этого работавший очередным режиссером в ТЮЗе.

Тогда же в областную филармонию директором был назначен  Анатолий Мухин.  Он был демобилизован из госбезопасности за несоответствие моральному кодексу работника  центрального  аппарата КГБ.  Так он сам мне рассказывал.

- И что за порядки в филармонии завел сотрудник КГБ?
- Филармония при нем работала очень хорошо. В год по области проходило 11 тысяч концертов. Концертные бригады добирались до самых медвежьих уголков. При Мухине появились большие фестивали.  Но все-таки какая-то ниточка из прошлого за ним тянулась – недаром его выгнали их госбезопасности. Появились слухи, что у него есть частная конюшня с рысаками, еще что-то. В  общем, его снова стали преследовать, проверять.

Однажды он пришел ко мне. «Вот посмотрите акт проверки, - говорит он. – Вот какие нарушения приписывают мне  после проверки». Я прочитал, ничего особенного не увидел. «Максимум, какое наказание вы можете получить по итогам, - сказал я,  - это выговор. Поэтому держите себя в руках, спокойно выходите на бюро обкома. Кайтесь, признавайтесь, и никто вам ничего не сделает».

«Что?  – удивился он. – Тут все туфта. Я напишу свое опровержение». И написал.   Тогда дело передали  из ведомственной ревизии в партийную комиссию. А там совсем другие ребята. В итоге появился совсем другой акт. Глупостей в  нем было много. Допустим,  его упрекали в том, что в его кабинете стояло подслушивающее устройство, и с его помощью Мухин слушал разговоры сотрудников. На самом деле, это был обыкновенный телефонный коммутатор, который сейчас есть в любой жилконторе. Обыкновенный телефон с кнопками. Но кому было интересно разбираться, что  там на самом деле у него стоит в кабинете.

На бюро обкома должна была отчитываться моя начальница. Я написал ей выступление, она вышла на трибуну и стала его тараторить. В какой-то момент Романов ее прервал: «Скажи, что у вас там  с директором филармонии?» - «Я ничего не знаю, - отвечает она. – Это все Суханов знает, это он им руководит». Романов поднимает меня: «Вы тоже ничего не знаете и не понимаете?» - «Все знаю, и все понимаю»,  - отвечаю, и хочу продолжить, чтобы рассказать, как все обстоит на самом деле, но Романов  даже не стал слушать. «Ах, все знаете и понимаете, - говорит он. – Тогда объявляем вам строгий выговор, и освобождаем  от работы». 

А что такое в то время «строгий партийный выговор»? Это как каинова печать.

Через какое-то время меня вызвала завотделом обкома: «Почему вы не работаете?» - «Простите, но не я же себя уволил», - удивился я. «Коммунист не должен терпеть, чтобы у него был строгий выговор, - стала объяснять она мне. – Вы должны подать  апелляцию».

Я никак не мог понять, зачем я им понадобился. Через какое-то время меня вызывали на  заседание бюро обкома - назначать директором театра.  Там случилось то, за что мне до сих пор стыдно. Секретарь  докладывает по моему назначению. Романов смотрит на меня тяжелым взглядом, помнит, что выгнал меня за беспринципность в работе с кадрами. «Ну, что научились работать с кадрами?» - спрашивает меня. Я понял, что если скажу то, что думаю, то со мной будет кончено раз и навсегда. А ведь у меня семья… «Научился, Григорий Васильевич», - ответил я, стоя по стойке «смирно». «Садитесь».

- То есть Романов вас запомнил.
- Прошли годы. Однажды мне звонят: «Сейчас к вам в БДТ  приедет Романов». Он всегда подъезжал к особому подъезду и по отдельной лестнице поднимался в особую ложу. Встречаю машину, выходит Романов, смотрит на меня: «Ха, и ты здесь», - и как-то небрежно по щеке похлопал меня. Я остолбенел от неожиданности, растерялся.

- Романову приписывают слова, якобы сказанные Товстоногову: «Я в ваш театр не хожу, а если  бы ходил, то закрыл бы его». Но получается, что  он  все-таки бывал в БДТ.
- Это кто-то придумал. Романов бывал, но очень редко.

Как-то был какой-то юбилей в театре, и наш Женя Лебедев подошел к нему  за кулисами. Он давно хотел купить землю в Комарове, а  ему не продавали. Тогда с этим было сложно, даже если есть деньги, купить было невозможно. Только Романов мог дать команду разрешить. Лебедев подошел к нему  со своим крестьянским ухватом: «Григорий Васильевич,  мне бы землицы купить… Я бы еще…» Романов посмотрел на него и сказал: «Я землей не торгую», - и повернулся к нему своей низкой, но широкой спиной.

Романов был жесткий человек,  не любил вникать в сущность конкретного дела. Вот он считал, что дамба уже давно построена. Еще он считал, что в  России должны работать только русские. Это был его тезис. Тогда многие, кстати, так считали.

Вот, например,  один нынешний крупный руководитель культурного учреждения был в советское время секретарем райкома партии. Однажды он подвел меня к списку, который висел у него за шторкой, на стене, и показал, сколько в его районе работает евреев.  Спустя годы я встретил его в  Тель-Авиве.  Он там находился по вопросу налаживания культурных связей. Было интересно смотреть, как он читал лекцию нашим артистам про Израиль, как восхищался им. «Если бы  они знали, какой список у тебя висел в кабинете», - подумал я тогда.

- Как вы отнеслись к тому, что на доме, где жил Романов, установили мемориальную доску?
-  Я вешать ее не стал бы. Это только раскалывает общество. Сегодня есть люди, которые еще хорошо помнят его времена. Я лично его время отношу к мрачным страницам Ленинграда.

Как Георгий Товстоногов получил звезду

- Товстоногов был диктатором в театре?
-  Гога был великий политик. Идет собрание труппы на малой сцене. Выступает артист, несет чего-то в отношении того, что ему надо платить чуть ли не две тысячи долларов, только на том основании, что он недавно снялся в каком-то фильме и ему заплатили вот такой гонорар.  После него беру слово и смешиваю артиста с дерьмом. После моих слов встает Георгий Александрович: «Геннадий Иванович, а кто вам дал право в таком тоне разговаривать с народным артистом СССР?» Я молчу, понимаю, если он так говорит, значит, ему надо.

Вечером сижу в своем кабинете, вдруг слышу в коридоре его шаги. Георгий Александрович заходит ко мне. «Как ты сегодня здорово ему врезал, - говорит  он про того артиста. – Так ему и надо. У него же головокружение от успехов».

Он правильно поступал. Ему нужно было сохранить труппу. С ней он был одним,  без нее – другим.

Вспомните, как Юрий Любимов чихвостил свою труппу. Гога никогда так не поступал. Никогда в жизни. Одного артиста он считал дураком, второго умным, у него были нелицеприятные мнения о каждом артисте, но он был готов перегрызть глотку любому  за них.  Самое резкое замечание, сказанное им в адрес артистов, было только  один раз. «Некоторые артисты в  последнее время начинают тянуть одеяло на себя», - сказал он, не назвав ни одной фамилии, но всем было понятно, кого он имел в виду. Он был мудрый человек.

- Говорят, были большие сложности с награждением Товстоногова звездой Героя Соцтруда?
- Главная цель в этой истории была одна – мне нужно было обмануть Романова. Он не любил Товстоногова, и все мои попытки сделать представление о награждении Гоги отметались.

 Однажды, это было осенью, Товстоногов сказал мне: «Я уйду из театра. Больше не могу». Ему мешала жить мысль, что Борис Покровский имеет звезду Героя Соцтруда, а он  не имеет. «Если я до осени не получу «Гертруду», то меня тут не стояло». И я понял, что он говорит правду. Тем более уже кое-что слышал о его планах жить на даче в Комарове, писать книги с Диной Шварц.

Что было  нужно сделать, я понял, и понимал, что придется идти напролом. Но кроме обмана, ничего сделать было нельзя.

В обкоме работал секретарем по идеологии Захаров, очень умный человек. Извините за нескромность, он всегда оценивал меня правильно: «У нас нет к вам вопросов». Но на мои звонки с просьбой принять отвечал отказом: «Если вы опять по поводу Георгия Александровича, то не беспокойте меня», - и вешал трубку. Не то что он не хотел помочь, он не мог «перепрыгнуть» Романова, потому что все было в его власти.

Тогда я придумал такую вещь. Я написал официальное письмо на имя Романова и повез его к Захарову, соврав, что у меня к нему есть дела.  Когда оказался в его кабинете, положил письмо на стол. В письме было сказано: «Прошу вас обратиться в Министерство культуры СССР,  отдел ЦК КПСС, и так далее по иерархическому списку… Прошу рассмотреть вопрос о награждении Г. А. Товстоногова звездой Героя Социалистического Труда за целый ряд...» Далее шли казенные слова о заслугах Товстоногова, а в конце – «...и в связи с 70-летием со дня рождения». Семидесятилетие – было обманом. На самом деле, юбилей должен был быть через два года.

Захаров дочитал до конца и почти закричал: «Да что же вы молчали? Это же решение вопроса».  У нас же, сами знаете, привыкли художников мерить датами. И скоро механизм награждения заработал….

- Так никто и не узнал про ваш обман?
- Никто ничего не узнал, хотя у меня все дрожало внутри, ведь я шел на большой обман.

Когда уже был готов Указ о присвоении Товстоногову звания Героя Соцтруда,  на меня напали из советской театральной энциклопедии, они единственные «поймали» меня: «У нас написано, что у Георгия Александровича другой год рождения. У нас есть справка». Пришлось отбиваться: «Не знаю, какая у вас справка. У меня есть его личное дело, а как у вас появились неверные сведения, не могу объяснить. Может, у вас опечатка?»

- А сколько получал Товстоногов?
- В то время, когда я пришел в БДТ,  Товстоногов получал 350 рублей – 300 как главный режиссер и 50 – добавка за звание народного  артиста СССР. Никаких постановочных не было, голый оклад.  Женя Лебедев получал 300 рублей, и выходило, что на эти 650 рублей они должны были кормить свою большую семью.  Поэтому они соглашались на разные предложения о концертах.

Мне удалось  сделать так, чтобы Товстоногов стал получать больше.

Пришел к первому секретарю обкома Зайкову. В то время среди директорского корпуса Ленинграда я обладал большой популярностью и меня принимали всюду. Обрисовал Зайкову   ситуацию. Понятно, что сделать исключение для одного Товстоногова было невозможно, потому что существовали общие для всех законы.  С другой стороны, я убеждал, что нам необходимо создать  для него такие условия, в которых он больше бы занимался творчеством  и меньше концертами  с помощью темных личностей.

«Что ты предлагаешь?» - спросил  Зайков.  Я попросил его позвонить в моем присутствии председателю Совмина СССР,  все объяснить и сделать такое предложение.  Я предлагал для  всех главных режиссеров, которые имели звание народного артиста СССР, а такими были Ефремов, Гончаров и еще несколько человек, сделать исключение.  Зайков позвонил, и буквально через три месяца Товстоногов стал получать 600 рублей.

- А почему вы ушли из БДТ?
- Мне пришлось уйти из театра после семнадцати лет работы в нем. Отношения с Кириллом Лавровым были тяжелыми. С Товстоноговым мы  работали душа в душу. Гога не считал Кирилла хорошим артистом, но был уверен, что он хороший киноартист.  В кино он был – блеск! Говорят, что когда-то он блестяще играл  Молчалина, но это было так давно, что никто не помнит когда.

В театре нашлась масса деятелей, подхалимов, которые стали вкладывать Лаврову в уши разное. Товстоногов справедливо считал, что Лавров самый умный артист в театре. Ума палата была. Кирилл всегда рвался  к руководству, и в результате получил.

При этом Лавров был настолько умен, что не стал слушать тех, кто провоцировал его поставить спектакль. Он понимал, что не умеет этого. А были и такие, что говорили: «Теперь у нас будет новый БДТ!» Хотя все равно после смерти Товстоногова начался другой театр.

Я пытался заставлять репетировать старые, товстоноговские спектакли. Семь лет я продержался после смерти  Георгия Александровича.

- То есть вы хотели, чтобы и после смерти Товстоногова все оставалось, как при нем?
- Я заставлял людей работать, чтобы сохранить товстоноговские спектакли, не вводить новых исполнителей. Никто не хотел  этим заниматься, да и  Лавров стал поддерживать новое, новое, новое… А новое получалось не то. Театр кончился после смерти Товстоногова. БДТ и сейчас живет, как все другие театры. Не хуже, а в чем-то и лучше. А при Товстоногове театр был исключительным явлением по психологическому содержанию. Каждый спектакль был произведением искусства.

Как продавали пианино в блокаду

- Вы же в блокаду в Ленинграде были. Сейчас говорят, что надо было город сдать – и люди остались бы живы.
- Война была самым страшным испытанием в моей жизни и осталась самым дорогим воспоминанием. Звучит это, может, и парадоксально, но мне  это очень понятно.

Была совсем другая жизнь, и были другие люди. Мы все были вместе.  Не хочу сказать, что не было ничего дурного. Конечно, было. Но война невероятно сплотила весь народ.

Мне было 19 лет, когда началась война. Многие эвакуировались, поначалу это было можно, до 8 сентября. Мои родители не хотели уезжать, и я тоже.

- Почему? Не думали, что немцы дойдут до Ленинграда?
- Потому что иначе были воспитаны. Нам все время твердили: «Малой кровью на чужой  земле разобьем противника». Никто не верил, что может случиться такое, что случилось с Ленинградом. Описать это невозможно,  но запомнилось человеческое объединение. Это настоящий антипод нынешнему разъединению.

- Да, многие фронтовики говорят, что война – самое счастливое время их жизни.
- Потому что своими были мы все, а чужие - там, за линией фронта. Они нас лупили, мы умирали,  но были среди своих, и это давало силы живым. Была вера. Я не хочу говорить про политику, но мне в то время было хорошо, хотя физически была полная катастрофа.

Как-то ехал на трамвае, и вдруг – налет. Тогда мы уже привыкли к ним, и никто даже не вышел,  трамвай ехал дальше. Бах – и снаряд упал в переднюю часть, а я был на задней площадке. Половины вагона нет, а у меня только шея и лицо в мелких осколках стекла. Фантастика.

Однажды бомбой «оторвало» директорский подъезд Мариинского театра. Я был на крыше Консерватории, дежурил с другими студентами. Как только на крышу попадала «зажигалка», мы сбрасывали ее во внутренний двор, там ее тушили  песком.

Вдруг услышали, как летит «юнкерс», у них был особый звук. И  как шарахнуло напротив трамвайной линии, и – оторвало весь подъезд, часть здания обрушилась. Взрывная волна была такая сильная, что меня чуть не сбило с крыши Консерватории. Спасла  труба дымохода.

- Так сдали бы город – и всех этих ужасов не было бы.
- Сегодня то время преподносится однобоко, лишь бы испачкать то, что было в Ленинграде во время войны. Договорились до того, что город надо было сдать немцам, лишь бы не умерло столько народа. На первый взгляд это выглядит демократично, но по сути это сволочизм. Во всяком случае,  люди в то время не пошли бы на это.

Эти споры будет проще вести, когда мы, свидетели, все вымрем.

- Разве вас не смущает тот факт, что при том, что люди получали сто граммов хлеба в день, Жданов ел «буше» в Смольном?
- Вам это известно?

- Об этом рассказывал какой-то очевидец.
- Мне это неизвестно. Я не мог заглянуть к Жданову в кабинет, но однажды видел его в коридоре Смольного в то время. Он был, как все мы. Серого цвета френч, пустой, лицо чисто выбритое, немного одутловатое, мне еще показалось, что у него была водянка. Вид у него был плохой. Он был не такой толстый, каким был до этого кошмара.

-  Рассказывают, что даже в то время в Ленинграде были спекулянты.
- Были. Когда я остался без родителей,  продал одному такому отцовское  немецкое пианино за бутылку растительного масла. Мне кто-то дал его адрес.  Пришел  в квартиру. На кровати лежал здоровенный мужик. Я стал ему объяснять, что не смогу сам доставить пианино. «Мои ребята сами его привезут», - сказал он.

Но знаете, такие случаи были ничтожно малы. Они тонули в огромной массе людей, которые жили, как все.  Это все нынешняя пропаганда старается замазать черной краской самое дорогое и святое…

Досье

Большой драматический театр был организован в 1918 году по инициативе Максима Горького как «театр трагедии, романтической драмы и высокой комедии». В 1920 году БДТ получил в распоряжение здание бывшего театра Суворина на Фонтанке.

В 1956 году театр возглавил Георгий Товстоногов (1915 - 1989). Эпоху Товстоногова в БДТ называют золотой, а театр того периода «эстетическим оазисом для ленинградской интеллигенции». В 1983 году Товстоногов получил звание Героя Социалистического Труда.

После смерти Товстоногова театр возглавил Кирилл Лавров, избранный тайным голосованием коллектива.  В 2007 году художественным руководителем БДТ стал Темур Чхеидзе.

Григорий Романов (1923 - 2008) был первым секретарем Ленинградского обкома КПСС с 1970 по 1983 год.                     

Андрей МОРОЗОВ



‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве