16+

Новости партнёров

Lentainform

«Фильм «Трудно быть богом» обречен на изобильную критику и скепсис»

04/03/2014

АЛЕКСЕЙ ГУСЕВ

Почти шесть лет назад я писал в «Городе 812» о «Трудно быть богом» – Алексей Герман тогда только что закончил монтировать фильм, и я оказался в узком кругу критиков, которым он показал тот, еще не озвученный, вариант. Заканчивался текст, как сейчас помню, фразой: «Мы все дождемся». Ну вот и дождались.


          Не всем оно в радость. «Трудно быть богом» Алексея Германа – произведение классическое, даром что выпущено в прокат на той неделе. Оно цельно. Оно самоценно. Оно торит новые пути в киноэстетике (вообще-то, если попросту, это чистейший авангард) – и вместе с тем глубоко укоренено в существующем языковом каноне. Оно исследует фундаментальные вопросы бытия и морали – но благодаря подвластной искусству конкретности образов эти вопросы кажутся заданными про «здесь и сейчас» и будут казаться такими где бы и когда бы то ни было.

Фильм Германа полноправно может именоваться классическим не за выслугу лет или почтенную традиционность манеры – просто таковым он задуман и сделан. Здесь речь не о сумме достоинств, успешно достигающей некой красной черточки с пометкой «шедевр»; здесь ва-банк. Не став шедевром, фильм автоматически обернулся бы провалом; не став классикой в одночасье, он не стоил бы ни разговора сейчас, ни воспоминаний годы спустя. Это тот гамбургский счет, где не бывает «почти» или «не совсем». Только «да» и «нет».

Так что фильм Германа обречен на изобильную критику и густопсовый скепсис. И не потому, что его хулители так глупы и косны, а потому, что простаки; у простаков же обычно отменное чутье и звериный инстинкт самосохранения. Более чем двухчасовой черно-белый киноэпос, разворачивающийся в некоем вымышленном мире, снятый на длинных проездах камеры и озвученный так, что доброй трети реплик почти не слышно, – зрелище по определению специфическое и мало на кого рассчитанное, так что и пусть бы его. Но стоит лишь счесть последний фильм Германа классическим в полном, точном смысле слова, стоит лишь признать, что у режиссера получилось-таки сделать именно то, что он намеревался, – как трудность авторской манеры перестанет служить индульгенцией для нерадивых душой зрителей.

Не обязательно пылать любовью к немецкому барокко, чтобы знать музыку Баха. Не обязательно наслаждаться спецификой рифмовки онегинской строфы, чтобы знать «Онегина». Классика обязывает к усвоению: не для галочки, не для поддержания светской беседы – для полноценности внутреннего устройства. После выхода на экраны фильма Германа нельзя жить – думать, видеть, чувствовать – так, будто фильм Германа на экраны не выходил. Потому что это не так. В мире сказано что-то по-настоящему важное. Что-то, что меняет мир.

Один из героев Шоу сказал: «Если бы Господь заботился о том, как бы кого не побеспокоить, этот мир не был бы создан». Сказанное фильмом Германа беспокоит. Можно биться об заклад, что борьба за лидерство по частоте упоминаний в отзывах на «Трудно быть богом» развернется между словами «беспросветный» и «безнадежный». Германовский Арканар полон грязи и смрада, тупой лютости и подлого нытья, бессмысленной смерти походя и бездарной жизни впроброс.

Дождь, вопреки канону Тарковского, не сулит очищения, а свобода, по неосторожности дарованная рабу, несет ему мгновенную и жалкую гибель. Здесь не сыщешь излюбленного нынешним травянистым кинематографом конфликта между корнем зла и ростками добра – слово «конфликт» сюда вообще плохо применимо. Ведь оно означало бы действие, сюжет, шанс, а единственный шанс Арканара – быть уничтоженным, раз и навсегда.

Белоснежный дон Румата, пришелец и человек, знает это, но права не имеет, да и решиться не может. Где человеческий разум говорит, что иного исхода нет, там человеческая жалость не позволяет взяться за меч и сокрушить все копошащееся сущее. Она велит – оставаться человеком, попустительствовать нескончаемой мерзости, терпеть будничное зло, держаться теории малых дел, блюсти белизну, читать Пастернака, не брать ответственности…

Ну или другой вариант. Стать-таки однажды богом. Не стерпеть. Учинить резню. Покарать, казнить, свершить. Воздать по справедливости. Переступить человеческое в себе. Дабы затем, стихнув, обернувшись из короля шутом, затеряться в заснеженных просторах. Выпотрошенная оболочка, обретшая единственную подлинную свободу: свободу сгинуть без следа. Вечный германовский финал – будь то в «Лапшине» или «Хрусталёве» – шутовской цуг, растворяющийся в бескрайнем равнодушии пейзажа.

Здесь нет вывода, нет и морали: не только общепринятой – вовсе никакой. Сетовать, что Герман-де не дает надежды, столь же бессмысленно, как и считать, что он целенаправленно исповедует безнадежность. И дело не в том даже, что искать в кинофильмах руководящие указания в области мировоззрения вообще глуповато. А в том, что мораль и вывод могут быть лишь у чего-то законченного, ограниченного, умозрительного. Ожидать, что фильм «Трудно быть богом» может служить, например, источником-поставщиком надежды, – значит ничего не понять уже в его названии. Да, конечно, Герман вполне мог бы внятно и четко указать: надежда в этом мире, стало быть, располагается здесь, здесь и вот еще здесь. Но чтобы встать рядом с миром, словно со схемой на стенде, надо ощущать себя по отношению к нему богом. И указка этого лектора неотличима от меча.

То, что Алексей Герман в своем последнем фильме впервые в жизни не воссоздает на экране мир, но создает его – с нуля, из ничего, – кажется очевидным. Куда важнее, однако, что сам фильм – в первую очередь, именно об этом, возможно – только об этом. Пресловутый германовский гиперреализм, достигший апогея в «Хрусталёве», – почти параноидальная верность мельчайшим деталям и нюансам ушедшей эпохи, – странным образом ничуть не меняется в «Трудно быть богом», где, казалось бы, верным быть нечему. Но в том-то и суть головокружительного трюка, предпринятого великим мастером, что он использует все свое искусство, чтобы, творя мир, ни в коем случае не возвыситься над ним, но оставаться вровень. Раз за разом персонажи фильма – второ-, третье-, шестистепенные – с любопытством заглядывают в камеру Германа, и камера эта по сути неотличима от дона Руматы – вплоть до германовских обыденно-рабочих режиссерских интонаций, на которых Леонид Ярмольник целиком строит свою роль. Ибо играет он не Румату – А.Ю. Германа, увидевшего вокруг себя и тем самым создавшего весь этот Арканар. К тому миру, что предстает на экране, можно относиться одним-единственным способом: как к подлинному. Вроде того, в котором живем мы сами.

Режиссер тоже не знает, что делать с этим своим миром, и по тем же причинам, что и его герой: разум в нем так же борется с жалостью, и он так же здесь завяз. А главное – так же не вправе вершить суд и расправу над здешними обитателями. Ибо не для того они созданы настолько живыми и подробными, чтобы затем сводить их к мертвой схеме в поучение любопытствующим зрителям-землянам.

Да, жалкие, гадкие, мерзкие; да, только уничтожения достойные, – но люди ведь. Отобранные на кастинге, обряженные в костюмерных, загримированные, вызубрившие свои нехитрые мизансцены… Люди.

Не мог Герман дожить до премьеры, не мог присутствовать на ней – вот экран германовского фильма, а вот отдельно Герман, большой, красивый человек, – это ведь и означало бы: быть богом. Стать в стороне. Покинув Арканар, вернуться на Землю. Но фильм заканчивается не так. Дон Румата остался в Арканаре. В навеки своем Арканаре.               

ранее:

Почему фильм «Телекинез» испортили подробности
Какие права нарушил фильм «Околофутбола» – человека или зрителя
«Трудно быть богом» – это Герман не про себя, ему бы было нетрудно»
«Сергей Лозница – один из самых вежливых людей, которых я встречал. Такие в дискуссии с дураками не вступают»
Cтоит ли идти в кино на «Газетчика»?



‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве