16+

Новости партнёров

Lentainform

Как охотились за диссидентами 40 лет назад

17/04/2014

Каждый раз, когда Роскомнадзор строго в соответствии с законом «ограничивает доступ» (не закрывает, нет, лишь ограничивает доступ) к очередному сайту инакомыслящих, я утешаю себя тем, что: а) все это уже было; б) никто не обещал и не давал гарантий, что все это в какой-то форме не повторится.

(0) комментировать

             Сорок лет назад

В 1974 году в Ленинграде «органы» устроили себе праздник охоты на диссидентов. Правда, в 1974-м слово «диссиденты» по отношению к инакомыслящим еще не применялось, оно отсутствовало и в «Контрразведывательном словаре» (Высшая краснознаменная школа КГБ при Совете Министров СССР им. Ф.Э. Дзержинского, 1972), а в т. 8 «Большой советской энциклопедии» (1972) слово «диссиденты» расшифровывалось как термин медиевистики: «отступники от католицизма в средние века в западноевропейских государствах».

И только в 1978-м в «Кратком политическом словаре» наряду с этим значением появилось и другое:  так империалистическая пропаганда называет отщепенцев, которые «становятся на путь антисоветской деятельности, нарушают законы и, не имея опоры внутри страны, обращаются за поддержкой за границу, к империалистическим подрывным центрам – пропагандистским и разведывательным». Статья завершалась цитатой из отчетного доклада Брежнева на ХXV съезде КПСС (1976): «Наш народ требует, чтобы с такими, с позволения сказать, деятелями обращались как с противниками социализма, людьми, идущими против собственной Родины, пособниками, а то и агентами империализма. Естественно, что мы принимаем и будем принимать в отношении их меры, предусмотренные законом».

Естественно, что раз «народ требовал», партия отказать ему не могла и принимала меры. И 1974 год стал заметной вехой борьбы с диссидентами, особенно в провинциальном Ленинграде.

Начался год бурно: поскольку в декабре 1973-го в Париже вышел первый том «Архипелага ГУЛАГ». 7 января 1974 года состоялось заседание Политбюро, на котором обсуждали, что делать с Солженицыным, потом заседание ЦК. В итоге победило мнение Ю. Андропова о высылке, хотя, например, Брежнев и Косыгин (в народе почему-то считавшийся либералом) настаивали на заключении. 12 февраля Солженицын был арестован, обвинен в измене Родине, лишен гражданства и 13 февраля 1974-го выслан на самолете в ФРГ.

9 января 1974 года из Союза писателей была исключена Лидия Чуковская, 20 февраля – Владимир Войнович. КГБ, естественно, помнило, что в ночь с 17 на 18 мая 1944-го крымские татары были депортированы в Узбекистан Сталиным и отметили 30-летие этого события: в июне 1974 г. был в третий раз арестован лидер крымско-татарского движения Мустафа Джемилев (приговорен к 1 году лишения свободы).

Борьба с теми, кто не только имел неправильные мысли, но и решался их обнародовать, шла по всей линии фронта.

Ленинградское дело № 15

В этом контексте и возникло дело № 15, которое было возбуждено УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области в марте 1974 г. «по факту хождения в г. Ленинграде антисоветской литературы». Первоначально КГБ размахнулось на более обширный улов по самиздату – захватить еще сотрудников и распространителей журнала «Вече», который издавался русскими националистами. Однако 13 мая 1974 г. дело было разделено, и следствием по «Вече» (дело № 38) занялся Владимирский УКГБ.

В деле № 15 конкретно речь шла об «Архипелаге ГУЛАГ» Александра Солженицына (естественно, это «крик моды»), о книге Анатолия Марченко «Мои показания» (о советских политзаключенных и лагерях, где они содержатся), какой-то книге польского философа Лешека Колаковского (в 1966 г. он был уволен из Варшавского университета, исключен из Польской объединенной рабочей партии, а в 1968 г. эмигрировал в США) и самиздатовской «Хронике текущих событий», в которой описывалась борьба СССР с диссидентами.

1 апреля 1974 г., в понедельник, были произведены обыски на квартирах у писателей Михаила Хейфеца и Владимира Марамзина, а также у врача Владимира Загребы. Это был круг знакомых Иосифа Бродского, который покинул СССР 4 июня 1972 г., лишенный советского гражданства. Органы руководствовались пословицей: «Утопили щуку, да зубы целы». Бродского выслали, но еще предстояло выбить оставшиеся зубы, потому что Бродский был искусственно раздут до размеров «ленинградского Солженицына».

У Хейфеца на обыске изъяли его вступительную статью к самиздатовскому собранию сочинений Бродского, которое готовил Марамзин. У Марамзина изъяли пишущую машинку, тогда большой дефицит, и рукописи его произведений.

В день рождения Ленина, 22 апреля 1974 года, Хейфец был арестован, обвинение ему предъявили по ст. 70 УК РСФСР – антисоветская деятельность. Главный интерес следствия, которое вели майор КГБ В. Рябчук и ст. лейтенант В. Егерев, сконцентрировался на статье Хейфеца о поэзии Бродского. Также были допрошены Марамзин, Загреба и Эткинд. В мае 1974-го по делу № 15 обыск был проведен у геолога и художника Якова Виньковецкого (вскоре он принял участие в знаменитой художественной выставке в ДК им. Газа).

Поскольку ст. 70 предполагала распространение клеветнических измышлений, требовалось предельно расширить круг тех, кто при посредстве Хейфеца знакомился с ними. Поэтому допрашивали писателей.

«Валерий Воскобойников на допросе показал, что он читал вступительную статью Хейфеца к сборнику Бродского, а также читал у Хейфеца работу Амальрика (имелась в виду брошюра «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» – М.З.). Впоследствии Воскобойников признался жене Хейфеца, что он на самом деле Амальрика у Хейфеца не читал.  Допрошены также Карл Левитин из Москвы, писатели Майя Данини и Борис Стругацкий (на  допросе Стругацкого следователь Рябчук попросил у него автограф на заранее заготовленной  книге). Левитин и Стругацкий отрицали знакомство со статьей Хейфеца о Бродском. Им были  устроены очные  ставки с Хейфецом,  где тот показывал обратное;  однако Левитин и Стругацкий  по-прежнему отрицали знакомство со статьей»*.

30 мая 1974-го Марамзин сделал письменное заявление, согласно которому к собиранию стихов Бродского Хейфец не причастен, а в течение трех лет их собирал он, Марамзин. «Я же предпринял и еще один шаг,  чтобы сохранить с таким трудом собранные  тексты:  отправил  их  за  границу, где сейчас  живет  их автор...  Мною двигала лишь забота о русской культуре». После обыска 1 апреля, уточнил Маразмзин далее, он собрал сохранившиеся экземпляры изъятых  у него его собственных  рукописей и тоже послал их за рубеж. «Если какие-либо издательства или  журналы заинтересуются моими рассказами или повестями, пусть знают: мое согласие на печатание теперь вполне обдумано».

Дело Эткинда

Параллельно КГБ занялось профессором Педагогического института им. Герцена Ефимом Эткиндом. Раздражавший власти еще с 1964 года своим «неправильным» выступлением на суде над И. Бродским, а в поле зрения КГБ попавший в 1969-м вследствие контактов с Солженицыным, Эткинд был обвинен в том, что «поддерживал постоянные контакты с Солженицыным и оказывал ему помощь в проведении враждебной деятельности», а также в том, что превозносил стихи Бродского и написал «Открытое письмо молодым евреям, стремящимся в эмиграцию». За все это Эткинд в один день 25 апреля 1974 года был уволен из института и исключен из Союза писателей СССР. 16 октября 1974-го он уехал во Францию.

По понятиям 1974-го с Эткиндом поступили мягко – просто лишили средств к существованию. Хотя для КГБ он был фигурой более чем удобной для следственных манипуляций: во-первых, был непосредственно знаком с Солженицыным; во-вторых, был связан с Хейфецом и криминальным самиздатовским собранием сочинений Бродского; в-третьих, написал «Открытое письмо молодым евреям…». В справке КГБ так и было указано:

«Эткинд действительно более 10 лет знаком с Солженицыным, систематически с ним встречался, оказывал ему практическую помощь в его антисоветской деятельности… О враждебной деятельности Эткинда свидетельствуют и другие факты. В начале апреля с. г. Управлением КГБ… были произведены обыски... В частности, обыски были у Марамзина и Хейфеца (оба – 1934 года рождения), членов профгруппы при Ленинградском отделении Союза писателей. В ходе этих обысков у Марамзина был изъят подготовленный для распространения так называемый пятитомник стихов Бродского (около двух тысяч страниц), а у Хейфеца предисловие к указанному пятитомнику под названием «Иосиф Бродский и наше поколение». В предисловии автор клевещет на внутреннюю и внешнюю политику КПСС, утверждает, что непризнание произведений Бродского в СССР якобы свидетельствует об отсутствии свободы творчества в нашей стране. <…> Кроме этого предисловия у Хейфеца изъят также рукописный документ, автором которого является Эткинд. Этот документ представляет собой рецензию на указанное предисловие. В рецензии Эткинд… рекомендует обратить внимание на события в Венгрии 1956 г., которые, по его мнению… имели поворотное значение для творчества Бродского…

О враждебной деятельности Эткинда свидетельствует также тот факт, что он является автором распространяемого письма молодым евреям под названием: «Открытое письмо молодым евреям, стремящимся в эмиграцию». В этом письме извращается национальная политика КПСС и содержатся призывы к евреям бороться за изменение существующего строя не за границей, а в СССР. Так в письме, в частности, говорится: «Оттого, что вы воспользуетесь чужими демократическими свободами, у вас дома не введут многопартийной системы…  Боритесь, но здесь, а не там. Одно независимое слово, сказанное дома, важнее многотысячной манифестации под окнами советского посольства в Вашингтоне»».

Дело Хейфеца

Хейфеца арестовали 22 апреля 1974 года, а суд состоялся в сентября 74-го. Хейфецу инкриминировалось изготовление и хранение брошюры А. Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» и ознакомление с нею трех человек, изготовление с целью распространения статьи «Иосиф Бродский и наше поколение» и ряда других документов. Основное внимание суда было сосредоточено на статье о Бродском.

Статья большая – 40 тыс. знаков. Автор сам предложил Марамзину ее в качестве предисловия. Главное ощущение – отсутствие у автора цензурных самоограничений. То мысли про Хрущева, то замечание о том, «что во главе КПСС могут (в силу системы прохождения лестницы штатских чинов) находиться только старцы». Особо Хейфец написал о том, что настоящим поэтом, лишенным внутреннего редактора, Бродский остался благодаря отказу от публикаций в советских издательствах. Но при этом через систему самиздатовского распространения стал в Ленинграде широко известным (в узких кругах поклонников и чекистов).

То есть Бродский «самым фактом своего пребывания в городе Ленина… бросал вызов законному праву обкома партии выбирать и отделять хороших поэтов от плохих». 

Все это были очень точные наблюдения. Бродский нарушил фундаментальный советский порядок назначения поэтом, писателем: писатель – это член Союза писателей, остальные – нет, самоназваться писателем нельзя, состав СП санкционирует обком. Хейфец все это описал как социолог.

Вряд ли следствие и суд заинтересовали скучные мысли Хейфеца о теме одиночества у Бродского или об освоении им эпических жанров. Зато последствия советского вторжения в Чехословакию 21 августа 1968 г. для поэзии Бродского майором Рябчуком пропущены не были.

Главным для Хейфеца было добыть из аполитичных стихов Бродского политический огонь, и ему это удалось сделать: он показал следователям КГБ и прочим интересующимся, что, возможно, скрывалось в подтекстах поэзии Бродского, какой диссидентский смысл таился, за что его на самом деле следовало выслать из СССР. У советских цензоров и редакторов было в ходу выражение «неконтролируемый подтекст». Это когда нутром чуешь, а сформулировать – не получается. Хейфец все «неконтролируемое» обнажил, сформулировал и доказал, что Бродский, действительно, опасный политический поэт и выслать его следовало.

В итоге бесцензурное литературоведение было оценено высоко: суд приговорил Михаила Хейфеца к 4 годам лишения свободы в лагерях строгого режима и еще к 2 годам ссылки. «После суда следователь <…> вызвал в ГБ мою мать и жену и предложил им «как частное лицо» (sic – !), чтобы я написал прошение о помиловании, в котором признаю себя виновным и раскаюсь. В обмен косвенно обещалось сокращение срока втрое (два года вместо шести). «А вы-то сами чего хотите для мужа?» – спросил он жену. «Я хочу, чтоб он остался, как был, порядочным человеком». Реплика взбесила следователя!.. (так описала визит в ГБ жена в письме в зону – и парадокс системы: письмо ко мне пришло)».

В 1980 г. Хейфец репатриировался в Эрец-Исраэль. 

Дело Марамзина

Писателя Владимира Марамзина арестовали 24 июля 1974 года. Обвинили его по ст. 70 УК РСФСР – антисоветская агитация и пропаганда. Следователей сначала заинтересовало 5-томное самиздатовское собрание сочинений Бродского, которое Марамзин собирал будучи почитателем его стихов. Однако позже стихи Бродского были исключены из обвинения, а Марамзину вменили в вину изготовление и распространение антисоветских материалов. Названы в обвинительном заключении книга югославского диссидента Милована Джиласа «Разговоры со Сталиным», книга о Солженицыне, в которой «клеветнически утверждается, что в СССР нет свободы слова», книга Генриха Белля «Мир несвободы» и др. В обвинительном заключении были также указаны книги, которые нашли у Марамзина дома: «Смысл истории» и «Истоки и смысл русского коммунизма» Николая Бердяева, 3-й том собрания сочинений Осипа Мандельштама, книга Георгия Федотова… В общем, все то, что сегодня стоит на книжных полках в каждом интеллигентском доме.

Как позже написал Михаил Хейфец, «в тогдашнем СССР действовала стихийно сложившаяся сеть распространителей «самиздата», и Марамзин, видимо, был одним из ее ленинградских «резидентов» (так или не так – до сих пор не знаю). Во всяком случае, от него я регулярно получал десятки документов «самиздата»: рассказы, романы, документы, статьи. От кого получал их сам Марамзин – представления не имею, но по прочтении аккуратно все получаемое должен был ему возвращать. Но и Марамзин не знал, что все получаемое от него я относил к надежной машинистке (Людмиле Эйзенгардт) и распечатывал в пяти экземплярах. Четыре продавал знакомым, каждая копия за 20% от общей стоимости (все листы перемешивались, чтоб качество каждой копии оказалось одинаковым, но себе за «организаторскую работу» в виде гонорара я брал первый экземпляр). Сеть была неуловимой: ведь Марамзин ничего не знал о моих «клиентах», я, в свою очередь, не поручусь, что кто-то из моего «кооператива» тоже не распечатывал со своего экземпляра еще пяток копий – уже для своего круга...»

Также Марамзину инкриминировали собственное литературное творчество. Скажем, повесть «Блондин обеего цвета» (не говоря уже о том, что «как бы предисловие» называлось «Распад российского сознания») начиналась не вполне традиционно: «С детства работая любимым сыном своего отца-артиста, был блондин патриотизма, никогда без отклонений, добился к возрасту серого цвета: не выделять себя на фоне населения промыслов. Имя, фамилия соответствует серости, не хочу приводить на странице, кругом иванов».

Понять толком невозможно, ясно только, что это монолог гомосексуалиста, т.е. однозначно антисоветчина в силу ст. 121, тем более что чуть ниже идет вообще фразочка: «труд сделал из обезьяны советского человека». Дальше сказано, что «человек это звучит горько» и описан разговор с гэбистом в «железной комнате» («спрашивал подробно, что читаю в кровати»). Что ни страница, то статья УК – проза, которую точно не назовешь социалистическим реализмом, скорее, уголовным. 

Или смешной «Тянитолкай» – остроумный рассказ, написанный в 1966 году и посвященный фантастическим отношениям писателей и КГБ. В уста чекистов из Большого дома на Литейном, 4, автор вложил высказывания диссидентов: «»Взгляните только на редакторов: ни одного приличного человека! Если не подлец, так дурак, а если не дурак – то негодяй», – сказал мой сосед с неожиданной страстью. «А иначе и не удержится!» – добавила девушка. Я с удивлением переводил глаза с одного сотрудника на другого. Право, можно было подумать, что я нахожусь посреди самых крайних, самых прогрессивных из моих знакомых. Временами мне даже казалось, что тут прогрессивней. <...> – «А писатели? Писатели лучше?» – с деланой горечью спросил студент сам себя и с нею же сам себе тотчас ответил: «Так и заглядывают во все глаза наверх: что, мол, угодно?»».

Чекисты в этом рассказе превратились в умных и тонких ценителей литературы, а если квалифицировать рассказ как клевету, то получается, что клеветой было изображение сотрудников КГБ как людей умных.

Суд состоялся в феврале 1975-го. На суде Марамзин изобразил глубокое раскаяние (у всех своя тактика), «признал, что изготовлял и хранил самиздатскую литературу и свои собственные произведения, написал и отправил на Запад свои письма и что во всех этих документах содержались клевета и порочащие советскую власть высказывания». Себя Марамзин представил неустойчивой, еще не сформировавшейся личностью, падкой на лесть и легко попадающей в сети антисоветской пропаганды, жертвой провокаций со стороны коварной француженки Катрин Дорэ и неких ее «хозяев», занятых «подкопом под наши устои». Зато, исполнив все, что требовалось по сценарию следствия, избежал лагеря строгого режима.

«Марамзин на суде признал себя полностью виновным, раскаялся в совершенных преступлениях и был готов нести полную ответственность за свои действия. Об этом подсудимый заявил вчера и в своем последнем слове:

Закон есть закон. И тот, кто преступает его, является преступником. Сегодня я сам сужу себя вместе с вами <…> Раскаиваюсь в содеянном и прошу у суда милосердия». (Так писала «Ленинградская правда» в 1975 году.) Все это выглядело как вариация на тему «Тянитолкая». В итоге Марамзин получил 5 лет условно и был освобожден в зале суда. Потому что советский суд, как выражался сталинский генпрокурор А. Вышинский, «не только карает преступников, но также имеет своей целью исправление и перевоспитание». В том же 1975 г., в июле, перевоспитанный Марамзин уехал во Францию.

Таким образом, все остававшиеся в Ленинграде «щучьи зубы» КГБ выбило. Жить сразу стало лучше.               

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ

* Цитаты из «Хроники текущих событий».



Оставить свой комментарий