16+

Новости партнёров

Lentainform

Эдита Пьеха о патриотах, священниках и гей-клубах

25/09/2014

Эдита Пьеха называет себя музейным экспонатом (хотя, вероятно, это легкое кокетство). В интервью «Городу 812» она рассказала о различиях в менталитете поляков, французов и русских, а также о том, хорошо ли религиозное воспитание в школе и не страшно ли выступать в гей-клубах.


        - Вы были очень популярны в СССР, да и сейчас…

- Нет, сейчас я уже музейный экспонат. Меня все знают и помнят, кланяются, здороваются на улице.

- Настоящая легенда!

- Нет-нет. Не люблю быть легендой.

- Сегодня актеры для повышения рейтинга  заказывали статьи о себе, или интриги «обнародуют». Вы такими  приемами пользовались?

- Да вы  что?! Никогда.

- Может, стоило бы для имиджа?

- Вы смеетесь?.. Мой имидж – быть всегда красивой на сцене. Кланяться публике, отвечать на письма, высылать автографы. Вот вчера женщина прислала письмо, попросила написать ей слова песни о маме, моя помощница отправила ей.

- Вы всегда отвечаете на письма?

- Да, коротко: «Спасибо, прочитала ваше письмо, высылаю автограф». Кто-то пластинку просит. Уважение к людям, как бумеранг – ты его бросаешь, он к тебе возвращается.

- На каких условиях вы договариваться с композиторами, чтобы они  писали для вас песни?

- Я не договаривалась. Они дарили мне их.

- Сейчас певцы платят за песни.

- Да, но я никому не платила. У меня в ансамбле был музыкант Владимир Калле, ему сейчас уже за шестьдесят.  В советское время он написал песню  «Каравелла», и еще «Горечь» – это была первая в Советском Союзе песня на стихи Марины Цветаевой.
Когда я заказывала ему для юбилейной программы две песни, спросила: «Как мне с вами рассчитаться?». «Ну, как-то неудобно» – стал он отнекиваться. «Но кушать-то вам хочется». «Вы правы». Тогда я узнала, сколько стоит песня – он попросил пять тысяч рублей. В Москве совсем другие цены.

- Значит, композиторы бегали за вами?

- Не бегали, но предлагали. Это и Оскар Фельцман, и Марк Фрадкин, потом совсем юный, почти мальчишка Александр Морозов приносил свои песни. Сейчас он живет в Москве, и даже не помнит, что есть такая артистка Пьеха,  ни разу не был на моих концертах.

- С Андреем Петровым сотрудничали?

- Он мало поручал мне песен, потому что был влюблен в Лиду Клемент. Эдуард Хиль пел много его песен, а я иногда включала в свой репертуар.

Недавно  Илья Резник подарил стихи. «Сколько я должна?» – спросила у него. «Ты что, с ума сошла? Я с тебя денег не возьму». Они все знали,  что в советское время я получала копейки, и у меня нет никакого капитала, чтобы платить за песни.

- А сколько копеек вы получали?

- За сольный концерт получала 38 рублей. Директор Софья Семеновна говорила мне: «Диточка, попробуйте только взять хотя бы рубль в конверте».  Я согласилась: «Хорошо, Софья Семеновна. Не надо. Я буду работать по три концерта в день, чтобы заработать на платье у Зайцева». Оно стоило у него тысячу рублей.  И пела по три концерта в день. За тридцать концертов зарабатывала платье.

- Почему так дорого брал Зайцев?

- Он ведь не только себе брал деньги. Слава платил и технологу, и портнихам, и за ткани. Он молодец. Такая цена – еще по-божески. Сейчас гораздо больше берут. Зайцев к 70-летнему юбилею подарил мне три платья.

К 75-летию  благодаря Георгию Сергеевичу Полтавченко «Газпром» выделил мне приличную сумму денег, оплатили платья. Я даже не знаю, кто этот добродетель в «Газпроме», хотелось бы сказать «спасибо». Я даже в шутку сказала Полтавченко: «Можно попросить Газпром, чтобы меня взяли запасным игроком в «Зенит»?»

- А зачем вы к нему ходили?

- Просить, чтобы город помог в проведении концерта в честь моего 75-летия. Георгий Сергеевич нашел спонсоров.

- Вам часто приходится обращаться за помощью к власти?

- В самых крайних случаях. У меня какой-то инстинкт есть, как у зверей. Когда в 1959 году худсовет по приказу обкома партии расформировал ансамбль «Дружба» за пропаганду буржуазной идеологии, а меня назвали «кабацкой певичкой», то я не смирилась.

Мы сидели с Броневицким,  он говорил, что наша карьера закончена. «Почему закончена?» – сказала я. – Поеду в Москву». «Что ты сможешь сделать? К кому ты поедешь?». «Там должен быть кто-то выше, чем этот худсовет».

В Москве пришла в министерство культуры. Какая-то секретарша посоветовала мне: «У нас есть руководитель всех музыкальных ансамблей эстрады, его зовут товарищ Холодин». У меня тогда еще был сильный акцент, она пожалела меня, проводила к нему. Я все рассказала ему: «Пою французские и польские  песни. Ансамбль у нас профессиональный, все музыканты с образованием. В худсовете было всего два или три музыканта, и он стал требовать от нас, чтобы мы пели про партию. Но мы поем совсем другие песни – веселые, жизнерадостные». «Что ж, давайте  послушаем вас» – сказал Холодин. Приехал наш ансамбль в Москву, мы спели. Министерский худсовет аплодировал нам стоя, а  его члены написали грозное письмо в ленинградский обком партии, и дали нам зеленую улицу.

- На этом проблемы закончились?

- Проблема была еще в другом. Я училась в университете, и из-за выступлений стала пропускать лекции. Меня вызвали в деканат: «Стоит вопрос о вашем отчислении. Вы пропускаете лекции». «Но я хочу  петь». «Вы же приехали учиться». «Да, я хочу и учиться». «Тогда расскажите об этом министру высшего образования, потому что в истории  философского факультета никогда не было заочных студентов».

Я опять поехала в Москву, к министру образования. Три дня не могла попасть к нему на  прием. Три ночи спала на вокзале. «Я хочу петь», – сказала министру, когда удалось прорваться в его кабинет. «Это не ко мне» – отрезал он. Стала ему объяснять, что учусь на философском, где нет заочного отделения: «Разрешите мне сдавать экзамены, не посещая лекций, обещаю, что это будут «4» и «5». Мне надо петь».  Видимо, я его убедила, если он сказал: «Под свою ответственность беру». Так я стала первой заочницей в истории  философского факультета.

- При Григории Романове проблем у вас не было?

-  Нет. Обком к нам не придирался. Была «зеленая улица».

- Правду говорят, что его любимицей была Людмила Сенчина?

- Да, говорят об этом.

- А к вам он как относился?

- Я всегда была далека от знакомств с высокопоставленными людьми. Как-то раз мы выступали на концерте в Таврическом, где был Романов. Ребята из ансамбля тогда носили длинные волосы, мода была такая – под «Битлов». Романов вызвал Броневицкого к себе в отдельную комнату. Достал кошелек, дает денег: «Дай своим гаврикам по рублю. Пусть  постригутся». Александр Александрович затрясся.  Он всегда боялся начальства.

- Гаврики подстриглись?

- Постриглись. Броневицкий был так воспитан: бояться.

- Потом у вас больше никогда не было проблем с худсоветами?

- Нет. Только один раз, в 1959 году. Потом нам была «зеленая улица». При этом я ни с кем не спала ради этого. Я католичка, это было бы против моей веры.

- Вы часто гастролировали на Западе.  Ваши коллеги рассказывают, как они экономили суточные – брали с собой из Союза  консервы, кипятильники, варили суп в гостиницах…

- Не только с собой возили, но и, к сожалению, еще и торговали. В Афганистане и ГДР очень ценился кофе. Везли его. Также и водку брали. Я никогда ничего не брала. Даже не знала, кому и как предлагать.

- Еще икру вывозили.

- Я тоже повезла родственникам во Францию большую банку икры. В Елисеевском  по блату купила. Через «черный ход»  пошла на поклон к директору: «Пожалуйста, помогите. Еду в первый раз к родственникам во Францию. Можно  у вас купить большую банку икры?». «Разве что из резерва для обкома партии», – сказал он.

Приехала во Францию, а родственники говорят: «Да забери ты ее с собой. Мы ее можем купить в каждом магазине». Представляете, какой позор был. Хотела их удивить.

За границей бегали по распродажам. Иногда везло. Когда выступала в «Олимпии», хотела купить микроволновку с грилем. Как раз тогда получила первый гонорар во франках. Пошла к директору «Олимпии» Бруно Кокатрикс: «Мсье, вы же часто бываете в Советском Союзе?..  Когда приезжаете, то деньги меняете в банке?». «Да». «Так вот, я очень хочу купить гриль, он мне очень нравится, но он стоит тысячу франков. У меня не хватает денег». «А куда вы их деваете? Я же плачу вам по двести франков за выступление» – удивился мсье. «Я не могу вам сказать». «Я вам денег не дам, потому что не могу вывозить деньги из Франции» – сказал он.

- Так вы сказали ему, куда девались ваши деньги?

- Нет. Все ведь сдавалось в посольство. Как об этом скажешь?

Но это еще не все. Когда я улетала, на таможне мне предложили подписать бумагу. «Что это?» – спросила я. «Для вас доставлена коробка с грилем от мсье Кокатрикса».

- Товарищи из КГБ с вами тоже ездили на гастроли заграницу?

- Конечно. «Музыковеды в штатском». Их так называли.

- К вам приставали, чтобы стучали на коллег?

- Да, но я отказалась. «Как я могу говорить о ком-то что-то? Я артистка, у вас для этого должны быть специальные люди»,  – сказала им.

- У вас не было желания остаться на Западе?

- Зачем? Я могла  в любой момент поехать в гости, у меня ведь родственники жили во Франции. Меня очень любили в Германии. Больше тридцати раз выступала там. В том числе и на Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году. Меня с ансамблем Броневицкого направил ЦК комсомола. Давали концерты для спортсменов. Иностранцев было много,  поэтому пела на французском, польском, немецком, испанском, сербо-хорватском. Успех был колоссальный.

А потом случился теракт. Нас всех вызвали руководство советской делегации, дали инструкцию: меньше троих никуда не ходить, по-русски не говорить. Но мы все-таки куда-то пошли. Нас остановили, стали спрашивать: откуда мы приехали. Я за всех ответила по-французски, и отпустили.

- Говорят, сегодня на эстраде  мало патриотизма, а если он и есть, то от него тошнит не меньше, чем от советского.

-  Наверное, этому надо учить со школы, чтобы маленькие дети понимали, в какой стране они живут. У поляков есть песня «Кто ты есть?». Когда я училась во французской школе, то было правило: учительница не имела права выходить замуж. Считалось, если у нее будут свои дети, то она меньше любила бы тех, кого учила. В школе все должно быть подчинено тому, чтобы вырастить достойного человека, и тот, кто его воспитывает, не должен быть обременен ничем.

Моя дочка Илона считает, что патриотизм есть. Она говорит, что раньше был показушный патриотизм. Сейчас он есть, и мальчишки есть, которые могут своим телом закрыть, спасти.

- У вас в репертуаре, кажется, не было особо патриотических песен?

- Я не пела их. Я воспевала гуманизм, гуманность. Песня «Огромное небо» – хороший пример. Я считаю, что в советское время в песнях было много лжепатриотизма. Не верю, что патриотом был тот, кто пел  «Балладу о знамени» ради галочки. У меня каждая песня, как про меня. Сколько раз пела «Огромное небо», столько раз казалось, что сейчас погибну вместе с летчиками, но должна вырулить за пределы города, спасти его. Но в этом нет игры в патриотизм.

- А когда Кобзон  пел «Ядерному взрыву – нет! нет! нет! Солнечному миру – да! да! Да!» -  это было для галочки?

- Я не имею права судить, ради чего он это пел. У каждого артиста свое амплуа.

- Амплуа петь про Ленина и партию?

- Это их проблемы. Некоторые люди врут, другие воруют… Каждый живет так, как его воспитали.

 Патриотизм должен начинаться  с семьи. Если в семье нормальный климат, то и дети вырастут нормальными людьми. Если  мама кладет трамвайные рельсы,  а папа пьет и приносит такую зарплату, на которую невозможно прожить,  то какие патриоты вырастут в такой семье?

В Советском Союзе женщины были вынуждены работать. Мой отчим во Франции не разрешал маме не только работать, но даже заниматься грядками на огороде. «Это мужская работа, – говорил он. – Я кормилец, и должен пахать, чтобы принести зарплату. Ты должна воспитывать детей,  готовить обед, следить за уютом и чистотой в доме».

Вот такая этика отношений  была в шахтерском доме. Он был простым деревенским мужиком. Воскресенье был единственным днем в неделю, когда он ничего не делал.

- По вашим интервью заметно, что тема ленинградской блокады близка вам. Почему – вам о блокаде много рассказывали?

- Она стала мне близкой, потому что я видела все это во Франции. Там тоже были бомбежки. В соседнем доме жили поляки, и однажды во время налета, они спрятались в подвале, но бомба попала в дом, и разрушила его. Мой отчим  с соседями побежал спасать соседей, я тоже помогала разгребать завалы. Поэтому война – это очень близко и понятно мне, это пережитое.

 Как-то раз, когда мы еще жили в Купчино, вечером пошла погулять, и споткнулась. Смотрю: лежит замерзший кусок хлеба. Прибежала домой, рассказала мужу: «Шура, надо песню написать». «О чем?». «О хлебе. В городе, где люди умирали за кусок хлеба, он лежит на улице». Позвонили поэту Леониду Палею. Он приехал на такси, несмотря, что было поздно. Я ему рассказала что увидела, и за ночь  мы написали «Балладу о хлебе»: «Те, кому хлеба того не хватило, на Пискаревском лежат. Черствого, черного, самого малого… Они даже мертвые хлеба хотят. Хлеб под ногами, хлеб под ногами. Торопятся люди, проходят молчком. Четыре пайка лежат блокадных в городе моем».  Сильная получилась песня.

- Сегодня некоторые говорят, что, может, зря город немцам не сдали?

- Знаете, в России совсем другая психология у людей. Например, французы сразу сдались. Поляки три года сопротивлялись. Фашисты сожгли всю Варшаву. У  славян совсем другой менталитет. Вряд ли бы русские сдали бы город фашистам. У них такой же патриотизм в крови, как и у поляков.

- Вы выступали с концертами в гей-клубах Москвы и Петербурга. Зачем?

- Меня попросили выступить. За выступление в клубах мне заплатили. Я артистка. Они такие замечательные слушатели. Шестнадцатилетние мальчики говорили мне: «Ты классная! Спой нам «Огромное небо».

Я много раз выступала на Кубе, и заметила, что на мои концерты приходит много молодых парней. Спросила переводчицу: «Каридад, почему так много молодых мальчишек? Они просят у меня автограф». «Эдита, они голубые, – сказала она. – У них особенное восприятие красоты, а ты красивая, и поешь очень глубокие песен». Вот вам и ответ.

- Вы согласны, что геи угрожают обществу, как сегодня утверждает пропаганда?

- Они очень восторженные слушатели. Я немного изучала психологию, и знаю,  откуда это идет. Если в семье есть гегемония матери, то возможна склонность к голубизне. Правда, это версия, предположения. Но в любом случае, это не извращение, скорее, в этом что-то психологическое.

- Если позовут еще раз, согласитесь?

- Почему нет? Я же не буду участвовать в их развлечениях.

- Сегодня в России священники готовы прийти в школы, учить детей религии. Вас это  не смущает?

- Я выросла в послевоенной Польше, где религию преподавали в школе. Раз в неделю к нам приходил ксендз. Он не просто читал нам закон божий, еще рассказывал, как вести себя в обществе. Если встретишь пожилую даму, надо подойти  и спросить: «Нужна ли помощь?».  Если сидишь в обществе и захотелось зевнуть, то прикрой рот левой рукой, потому что правую придется кому-то подать. Или – кому надо уступать место в трамвае, уважать старших. Он учил нас этике поведения.

- Вы часто ездите по стране. Наверное, устаете?

- Мое звездное время в прошлом, на гастроли я уже не могу позволить взять с собой ансамбль, музыкантам нужно было бы оплачивать дорогу, гостиницу, гонорар. Поэтому езжу или с минусовками, или пианиста беру. Стараюсь летать  самолетом, это не так утомительно. Родной дом для меня «Стрела», но появился «Сапсан». Два раза ездила на нем и то, что слышала вокруг, вводило меня в ступор. Я ведь живу ушами и мир для меня начинается со звуков.

- Публика в разных странах – насколько она отличается?

- Публика – как дети. Какую игрушку им дашь, так они себя и будут вести. В первый приезд на Кубу я спела песню «Про нашего соседа», и они так ее полюбили, танцевали. Во Франции эта песня не имела никакого успеха.

- И в «Олимпии» вы ее не пели?

- Нет. Хозяин «Олимпии» сказал, что французская публика такие песни не слушает. Также он подсказал перед концертом, чтобы я не надевала мишуру и меха.

Мне сразу вспомнилась история с народной певицей Лидией Андреевной Руслановой. Раньше был такой театр массовых представлений, его возглавлял Илья Яковлевич Рахлин, создатель ленинградского мюзик-холла. Он делал на стадионах сборные концерты с популярными артистами. В одном таком концерте   мы с «Дружбой» принимали участие. Всех актеров вывозили на стадион – кого на лошади, кого в карете, кого  на машине. Начиналось  представление с Ленина, он выезжал на броневике.

После своего номера я была в обычной комнате, гримуборных тогда не было. Рядом сидела женщина с косами, в красивом народном костюме, но я не знала ее. «Я Лидия Русланова, – сказала она. -  Мне понравилось твое выступление. Ты молодец. Выступала для простых людей, а как хорошо они тебя принимали». «Так у меня уже пластинка есть», – решила я похвастаться.  «Представляешь, у меня не было пластинок, – ответила она. -  Я выступала и для богатых, и для бедных. Для богатых в простой одежде, а для бедных в самой роскошной, вот как сегодня».

В «Олимпии» мне сказали почти то же самое: «В зале богатые люди. Вы должны быть скромно одеты». Представляете, какое совпадение – простая русская певица знала, в каком наряде нужно выйти к публике.

Она мне рассказала историю, как пела после Победы на ступенях рейхстага, и какой-то солдат подарил ей ветку сирени. Прошли годы, и на ее концерте в Горьком или Смоленске на сцену вышел пожилой человек с букетом сирени, и сказал,  как в 1945 году подарил ей ветку сирени в Берлине. Я  попросила поэта Соломона Фогельсона написать стихи об этом. Но я  мало пела эту песню, сейчас уже никто и не помнит ее.

А публика бывает разная. Темпераментная и наивная, как на Кубе. Интеллигентная, требовательная, которую не купишь мишурой, как в Париже или Варшаве. В Берлине публика требует, чтобы любая песня была на немецком. Меня заставляли петь на немецком  «Дорогой длинною».  Пыталась отказаться. «Мы вам платим, госпожа Пьеха, и вы должны спеть». Выучила.

- Вам не кажется, что наша публика немного зажатая?

- Нет. Все зависит от артиста. Моя публика очень пластичная. Если пою веселую песню, прошу ее подпевать, спускалась в зал, и пела вместе с ней.

Однажды  пела в американском ресторане Шуфутинского для русских «Огромное небо». Перед выступлением сказала:  «Очень прошу оставить сейчас еду и рюмки. Я пришла к вам, чтобы вы послушали меня. Когда я уйду, вы поедите». И они слушали меня. Потому что артист, как дирижер, может задать тон – какой он будет, такая будет и публика. Если он развязный, то и публика будет такой.

У меня даже есть такая оценка выступления. Если во время того, как я пою важную для себя песню, кто-то уронил номерок, значит, виновата я. Плохо спела. Не сумела сконцентрировать внимание публики на песне.        

 


Андрей МОРОЗОВ, фото bestglobalinfo.ru



Справочник организаций Желтые Страницы www.yp.ru
Купить биткоин и лайткоин, лучший кошелек и биржа на Coinsbank.com