16+

Новости партнёров

Lentainform

Зачем Игорь Угольников снял фильм про женский батальон смерти

27/02/2015

Зачем Игорь Угольников снял  фильм про женский батальон смерти

Съемки военной драмы «Батальонъ», который только что вышел в прокат, начались полтора года назад с того, что министр культуры Мединский разбил на счастье тарелку – и этим заявил о высоком статусе проекта, рассказывающем о создании во время Первой мировой войны, летом 1917 года, женского «батальона смерти».


        Идея фильма пришла в голову Игорю Угольникову, он же стал генеральным продюсером, на финальном этапе пригласив в сотоварищи Федора Бондарчука. В режиссерское кресло сел Дмитрий Месхиев. Накануне выхода «Батальона» в прокат, мы поговорили с Игорем УГОЛЬНИКОВЫМ и выяснили, зачем он снял такой фильм и почему Дарданеллы не наши.

– На Западе главной войной считается вовсе не Вторая мировая, а Первая. А у нас ее старались и не вспоминать вовсе.
– Да, на Западе эта война называлась и называется Великой. А у нас – империалистической. Понятно, почему память о ней стиралась, уничтожались документы, памятники и даже могилы воинов: нашим вождям нужно было возвеличивать героев Гражданской войны. И в России о Первой мировой впервые заговорили лишь когда Владимир Путин  в 2013 году сказал о необходимости  ее реабилитации.

– А вы считаете, что Первая мировая – это не позор России, а подвиг?
– Конечно, ведь Брестский мир, который заключили большевики, – это позор России. По сути, наша страна проиграла проигравшей стороне. А ведь оставалось два-три месяца, и Босфор, Дарданеллы были бы наши. Сослагательное наклонение, вот это «если бы», неприменимо к истории. И все же невозможно не думать о том, что если бы не национальное предательство большевиков, мы могли бы жить совершенно в ином мире… Об этом, мне кажется, люди должны знать правду.

– А почему когда в перестройку все так полюбили открывать запретное в нашей истории, об этой войне еще двадцать лет не вспоминали?
– Слишком остра и жива память о Великой Отечественной войне. А во-вторых, чтобы разобраться в Первой мировой, надо поднимать пласт Гражданской войны и Октябрьского переворота, назвать вещи своими именами. Мы не очень к этому готовы. Пока.

– В литературе о Великой Отечественной есть целый пласт лейтенантской прозы – о лейтенантах, которых бросали на фронт, как на бойню. В вашей истории все еще хуже – женщин-добровольцев, которые и оружия никогда не держали, отправили на Западный фронт, в Сморгонь, про которую говорили: «Кто под Сморгонью не бывал, тот войны не видал».
– Но ведь девушек никто силком в этот «батальон смерти» не затаскивал. Пропаганда? Да, она была сильна, но в то же время это не было одурачивание. Девушки прекрасно понимали, на что они идут. Чтобы осознать это, надо, конечно, ощутить атмосферу того времени. Вспомнить, что царь уже отрекся, что совершилась истинно демократическая, почти бескровная Февральская революция. Революция, которую российская интеллигенция приняла с восторгом. А как обстояли дела на фронте? Мы уже почти победили, немцы к тому моменту уже не могли воевать на два фронта – с нами и французами. Но при этом стараниями большевиков армия готова была сложить оружие. Конечно, девушки, записывающиеся в «батальон смерти», ощущали себя революционерками и спасительницами Отечества.

Другое дело, что происходило дальше. Господин Керенский умудрился в марте издать три декрета: он упразднил суды, полицию и амнистировал уголовников. Не укладывается в голове, как он мог принять такие губительные для страны решения. Когда под конец жизни умирающему Керенскому задали вопрос: «Что нужно было сделать в России, чтобы прекратить это безумие?», он ответил: «Надо было убрать одного человека – Керенского».

– В итоге жертвы оказалась напрасны – подвиги женщин никого ни на что не вдохновили.
– Подобный вопрос нам задал один известный критик после презентации проекта на последнем Московском международном кинофестивале. На что мы все вместе ему ответили: «А зачем детей рожать? Ведь все равно умрут…» Есть какие-то вещи, которые не надо обсуждать, и не только потому, что мы никогда не найдем ответа на вопрос: «Зачем нужны эти жертвы?», но и потому, что так устроена жизнь – в драматическом, а иногда и в трагическом конфликте. Мы должны понимать одно: даже если трагедия, даже если унижение, надо все равно идти до конца… То же самое было и в Брестской крепости во время Великой Отечественной. Кто-то сдался в плен.

Кто-то решил прекратить страдания сразу, пустив пулю в грудь. А кто-то отстаивал крепость до конца и тем самым приблизил 9 мая 1945 года. Была ли их жертва напрасна? Помню, как один юный зритель после «Брестской крепости» (Угольников был продюсером и фильма о Брестской крепости. – Ред.) задался вопросом: «Как же так получилось, что мы победили, когда все умерли?» Замечательный вопрос. И «Батальонъ» мы адресуем прежде всего молодежи. Они должны знать о своих прадедах и задаваться вопросами: а что это была за война, почему она случилась? 

Мы никого не судим. Нам было важно, чтобы зритель понял: у каждого была своя мотивация. И у немцев, и у русских, и у Марии Бочкаревой, призвавшей под свои знамена сотни женщин, и у мужиков, которые не хотели воевать. «Чего пришли? – спрашивают они у девушек. – Мы домой хотим, сейчас землю делить будут». А Бочкарева им: «А то, что враг на русской земле, это ничего?» В этом и заключается драматическая основа фильма.

– А у вас не возникло чувство стыда за тех мужчин, чей дух девушки хотели поднять, а они целыми толпами осаждали женский батальон? У Гиппиус есть по поводу другого женского батальона, который в Петрограде остался, пассаж: «Женский батальон, израненный, затащили в Павловские казармы и там поголовно изнасиловали»... 
– Мне стыдно за последующие события. За 20-е годы. За 30-е годы. Даже за 40-е годы, потому что выиграть войну можно было с гораздо меньшими жертвами. Мы, кстати, сделали документальный фильм о сербской террористической организации «Черная рука». Если бы не ее действия, Гитлер начал наступление на СССР не в июне, а еще в середине мая. И неизвестно, что было бы дальше – может быть, он успел бы дойти до Москвы до холодов. А так он сначала пошел на Югославию, и к этому шагу его привели намеренно. Значит, в этой истории были положительные факты, которые сегодня мы еще  только открываем. И то же самое можно говорить о Первой мировой войне. Это сейчас вы, не посмотрев фильм, спрашиваете меня, не стыдно ли мне за позор наших предков. Мне бы хотелось надеяться, что, выйдя из кинотеатра, вы испытаете чувство гордости.  А потом, когда мы продолжим открывать эту войну, чувство гордости еще больше укрепится в нас…

– Вы говорите о «Батальоне» как о первом фильме о Первой мировой войне. Значит, у зрителей  наших нет в голове образа этой войны. Это прибавляло вам сложностей или наоборот – проще было?
– Это правда, у зрителей нет визуального восприятия Первой мировой, мы ее никак не представляем себе – ни по картинке, ни по костюмам, ни по вооружению. Быть первооткрывателями, конечно, приятно, но мы понимали, что, создавая образ эпохи, берем на себя большую ответственность.

Безусловно, нас консультировали специалисты и по вопросам быта того времени, и по вопросам вооружения, субординации, знакам отличия. В таком проекте, как «Батальонъ», не может быть мелочей.  Но мы столкнулись с тем, что специалисты уверенно отвечают на вопросы, касающиеся армии, до февраля 1914 года. А после, вплоть до 1917 года, – масса неясностей. Например, идут споры, каким образом военные отдавали честь. Как это было в августе 14-го года – известно, а когда Бочкарева собирала свой батальон – нет. Пришлось идти и против исторической правды. Вы знаете, под какую музыку уходил на фронт батальон? Под «Марсельезу». 

– Понятно – революция же.
– Но нашему зрителю будет трудно объяснить, почему вдруг возникает гимн французских революционеров.  Поэтому у нас они идут под «Прощание славянки». Или допустим, государь выходит с обращением к народу на балкон Зимнего дворца, фасад которого в то время был совершенно другого цвета.

– Знаю:  ржавчины.
– Но многие ли об этом знают? Опять же, поскольку невозможно в кино объяснить этот нюанс, мы оставили в картине сегодняшний цвет Зимнего. Мы сочли это допустимым, поскольку у нас художественное, а не документальное кино.

– Но почему вы сохранили имя Марии Бочкаревой, а ее адъютант Мария Скрыдлова, дочь адмирала, стала у вас вдруг графиней Татищевой?
– Когда мы начали работать с  первоисточниками, то оказалось, что о Марии Бочкаревой сохранилось очень мало материала, в основном это мемуары, апокрифы, из которых приходилось по крупицам добывать факты. Но если о ней еще что-то можно найти, то Скрыдлова осталась для  нас фигурой практически неизвестной. Называя персонаж именем его прототипа, но при этом не следуя реальным фактам его биографии, мы боялись извратить историю конкретного человека. Так что наша графиня – это собирательный образ.

– Вы не пытались найти родственников девушек, воевавших в батальоне?
– А смысл? Практически все их потомки находятся сейчас во Франции. К тому же они родились после Первой мировой войны – Бочкарева поставила условие не принимать в батальон ни одной женщины, у которой был ребенок. Поэтому – что родственники могут нам рассказать о тех девушках такого, чего не могли бы найти мы сами?  Что говорить, если даже родственники защитников Брестской крепости, с которыми мы встречались, плохо знают историю своих дедов.

– Натурные съемки «Батальона» проходили под Псковом. А на месте реальных боев женского батальона в Сморгони вы были?
– Конечно. Причем мы не просто прошли по этим местам, а даже побывали в окопах. Кстати, по немецкой фортификационной линия  можно было пройти всю Белоруссию с севера на юг.  Признаюсь, немецкие траншеи, отлитые в бетоне,  названные, как улицы – именем Шиллера, Гете, – это невероятное зрелище. Там был устроен водопровод, проведено электричество. Немцы не забыли  даже зубоврачебные кресла. А с другой стороны, линию держала фортификационная русская линия из четырех бревен в накат. В картине вы все это увидите сами.

– Так этим восхищаться надо – тем, что мы способны победить вопреки всему? Или плакать над тем, какой у нас бардак?
– Что делать, если мы действительно такие, что у нас в крови смесь благородства и глупости, храбрости и безрассудства, лености и упорства? Если уж говорить об удивлении, то меня поразило отречение Николая II. Почему он так поступил? Ведь он не имел на это права, потому что он – помазанник божий. Не менее поразителен факт раскола в его окружении – практически все генералы были за отречение. А ведь они давали присягу – за Веру, Царя и Отечество. Вот поэтому я и говорю о том, что эта война по результату своему привела к краху таких понятий, как благородство и честь.              

Елена БОБРОВА





‡агрузка...