16+

Lentainform

Американский дизайнер: В Петербурге больше продвигают свой футбольный клуб, чем собственный город

25/06/2015

Американский дизайнер: В Петербурге больше продвигают свой футбольный клуб, чем собственный город

В Петербург на открытие в Новом музее выставки Underground images из США приезжал звезда мирового графического дизайна Мирко ИЛИЧ. По происхождению босниец, в Америке он сделал неплохую карьеру, начав ее с поста арт-директора международного издания журнала Time. Но хорошей должности предпочел свободу.


         Сегодня он преподает в Нью-Йоркской школе визуальных искусств, иллюстрирует журналы, пишет и оформляет книги, получая за свои дерзкие проекты профессиональные награды. С Мирко Иличем мы поговорили о том, можно ли рисовать карикатуры на пророка Мухаммеда и чего не хватает Петербургу.

– Вы много занимаетесь дизайном книг, журналов, газет – фактически умирающего вида коммуникаций. Красиво оформленный печатный текст может их спасти? Превратив в предмет роскоши?
– Безусловно, сегодня напечатанная вещь должна обладать дополнительной ценностью – тем, что не может дать Интернет, компьютер. Допустим, вы идете по улице и видите в газетном киоске первую полосу газеты,  половину которой занимает фотография, и вы тотчас же считываете: это что-то очень важное. На айфоне ничего не важно, потому что там все одинакового размера.
Что касается книг… Я хорошо знаком с одним американским издательством, которое печатает очень ограниченные тиражи книг. И хотя цены на них от 500 до 15 тысяч долларов за книгу, тираж реализуется еще до того, как он выходит из типографии.

– Сейчас встречаются и индивидуальные заказы на книгу: я могу вам как дизайнеру заплатить за оформление книги только для меня и моих друзей.
– И такой бизнес  существует. Одна компания печатала таким образом «Ромео и Джульетту» Шекспира. Например, вы дали имя свое и своего бойфренда, издатели по всему тексту заменяли на них имена Ромео и Джульетты, а потом печатали книгу в двух экземплярах.

– Но это уже последние конвульсии печатной книги перед окончательной смертью?
– В принципе, напечатанная книга не умрет, мне кажется, потому что она – как хорошее вино. Я однажды выполнял заказ одного винодела, и с тех пор ежегодно получаю ящик вина, обязательно красного – и вовсе не потому, что я так уж люблю красное вино, а потому что для меня, визуальщика, белое вино выглядит как вода. Так вот вина, которые мне присылают, стоят от 100 до 300 долларов за бутылку. Мои друзья, узнав, что пришла посылка, покупают в магазине бутылку за 25 долларов и меняются со мной, потому что знают, что я не такой продвинутый знаток, чтобы ощутить разницу между вином за 25  долларов и вином за 250 долларов.  Так же кто-то готов удовлетворяться чтением текста на экране e-book’а, а кому-то необходимо получать тактильные ощущения от листания страниц, от запаха бумаги и т.д. В этом смысле, кстати, не случаен и сегодняшний бум виниловых пластинок. Так что ничто изобретенное человечеством не исчезает, просто что-то сжимается, теряет, возможно, свое приоритетное положение, но, тем не  менее, остается с нами.

– Интернет многое уже обесценил. Прежде  шрифты создавали профессионалы, а сегодня любой дилетант может за несколько часов сделать себе что-то особенное.
– Главная проблема в том, что теперь, когда все вбивается в клавиатуру, нет времени подумать.  Один мой друг, серьезный художник и искусствовед из Восточной Европы, написал статью о том, что нынешняя западная культура уничтожит искусство именно потому, что она не оставляет возможности спокойно подумать. Сегодня от художника ожидают 10 картин в год, от писателя – 2 книги в год и т.д.

Мой друг в своей статье замечает, что Восточная Европа была последним оплотом творческой неги, каким был Париж на рубеже XIX и ХХ веков, когда можно было размышлять, неторопливо попивая свой кофе. Компьютер делает нас продуктивнее, но  он не помогает нам думать. Если ты хочешь создать действительно что-то стоящее, надо остановиться. Лучше думать в течение 10 часов и работать 2 часа, чем наоборот.

Кстати, если говорить о шрифтах, я обратил внимание, что у вас в рекламе на транспорте предпочитают использовать либо жирные, либо полужирные начертания. Да еще добавляют контурную линию. Ужасно!

– Почему ужасно?
– Ваши дизайнеры считают, что так легче привлечь внимание. Но это не так. Человеческий глаз воспринимает не отдельные буквы, а группы букв или слов. Жирным шрифтом можно написать слово из 4–5 букв, но уж точно не длинное предложение. А у вас это сплошь и рядом.

– Что еще плохого скажете про Петербург?
– Петербург восхитителен, но… Понимаете, он выглядит так, как будто говорит: я настолько богат, что мне ничего не нужно. В том числе денег. Здесь больше продвигают свой футбольный клуб, чем свой собственный город. У вас совершенно не разработана туристическая инфраструктура. У вас есть все, но вы ничего не продаете. В то время как города, страны, у которых, по большому-то счету, нет ничего, все время что-то придумывают, чтобы привлечь к себе туристов и на них заработать деньги. У вас прекрасные огромные здания, которые не используются.

– Потому что мы ценим наш исторический центр и не даем испортить его рекламой.
– На самом деле многое возможно и в центре, главное – чтобы все было сделано грамотно. Например, в  центре Нью-Йорка одно из старейших зданий, растянувшееся на целый квартал, купила одна очень известная компания. И практически весь фасад она украсила своим логотипом. Городские власти пошли на это, единственным условием было перекрасить логотип либо в черный цвет, либо в белый.

В Штатах даже в маленьких городках понимают, что вывесками и рекламой можно как изуродовать, так и украсить улицы. И поэтому там строго следят за тем, чтобы наружка была решена в единой цветовой гамме, очень часто белой или зеленой. И никому нет дела до корпоративных стандартов и цветового решения, всё должно соответствовать тем правилам, которые заведены в конкретном городе.

– Вернемся к Петербургу, к его упущенным возможностям.
– Я не понимаю, почему у вас так мало пешеходных улиц, кофеен, где можно было бы посидеть, отдохнуть после прогулки и потратить немного денег. Кстати, было бы больше кофеен – цены пошли бы вниз: у вас слишком дорогой кофе. Он стоит столько же, сколько в Нью-Йорке, при том что ваши зарплаты не соответствуют нашим.

Я искал какое-нибудь место, где можно было бы съесть что-нибудь русское или что-то характерное для Петербурга, но так и не нашел. Я видел кое-какие футболки, главным образом уродские. Признаюсь, их не хочется покупать. Такое ощущение, что у вас не видят возможностей бизнеса в дизайне. А между тем хороший дизайн – это всегда хороший бизнес.

У меня 16-летняя дочь. Что бы я мог купить своей дочке здесь и что она могла бы показать своим друзьям: «Вот, мой папа привез из Петербурга»? Назовите хотя бы одну вещь. Это не катастрофа, конечно, но я не могу вернуться домой без подарков.

– А что бы я привезла из Нью-Йорка?
– У нас есть этот логотип, который придумал Милтон Глейзер. Есть всем известная Статуя Свободы. МоМа, музей современного искусства, производит недорогую, но очень качественную сувенирку. Я купил у вас сегодня янтарное украшение. Признаться, не ахти. А ведь у вас есть прекрасная Академия художеств, есть художники, скульпторы. Почему они не занимаются янтарем? Не продают задорого в Эрмитаже? Почему вместо их качественной работы я вынужден был рассматривать всякую дребедень в каком-то угловом магазинчике? Почему я не могу купить какое-то украшение, которое бы повторяло что-то из вашей знаменитой Янтарной комнаты?

– Кажется, в Царском Селе я видела что-то подобное…
– Возможно. Но мне нужно километры исходить, прежде чем я найду это место. А по-хорошему должно быть наоборот: место должно найти меня. Если вы гордитесь своим городом, любите его – значит, надо инвестировать в него.

– Давайте про вас. Вы и оформлением книг занимаетесь, и обложки журналов и пластинок делаете. И дизайн для ресторанов и отелей разрабатываете. А за какую работу вы не возьметесь? 
– Мне интересен творческий вызов. Поэтому если я берусь за какую-то работу и уже загодя знаю, как ее сделаю, то понимаю: пора менять сферу деятельности. Я каждый год разрабатываю дизайн для фестивалей еврейского кино в Загребе. Но я не еврей. Я работаю со многими журналами, читатели которых афроамериканцы, и даже недавно пришел заказ из Южной Африки, потому что тот, кто сделал мне это предложение, был уверен, что я – их брат. Но я, вы видите, не афроамериканец.


Американский дизайнер: В Петербурге больше продвигают свой футбольный клуб, чем собственный город
Я работаю на различные группы сексуальных меньшинств. Но я не гомосексуалист. Просто моя позиция такова: быть на стороне меньшинства.

–Это сложно в России. И говорят, сложно даже в Америке.
– Да. Но мне кажется, это должно быть принципом художника вообще, а художника из такой страны, как коммунистическая Югославия, тем более.  Я уехал в 1986 году, поэтому война, которая началась в 1991-м, меня напрямую не коснулась. Но многих моих друзей – православных, католиков, мусульман – убили без каких-либо причин. Поэтому,  кстати, я никогда не смеюсь над религиозными убеждениями. Хотя сам я атеист.

– И что вы думаете о карикатурах «Шарли Эбдо»?
– Я глубоко с ним не согласен. Мне кажется,  12–13-летний оболтус может позволить себе такое, но взрослый сознательный человек – ни в коем случае. Но, естественно, я против любого насилия. И трагедия, которая произошла с журналом «Шарли Эбдо», ужасна.

– Что еще для вас табу?
– Я могу стебаться над всем, кроме религии, гомосексуализма. Никогда не потешался над Горбачевым из-за его родимого пятна на голове – а было очень много карикатур на эту тему. Но есть другая сторона вопроса – идиотская американская политкорректность. На обложке журнала Time однажды был Ельцин, пожимающий кому-то руку. Так вот ему пришлось пририсовать недостающие пальцы. Нелепость, казалось бы, но авторов обложки можно понять: далеко не все американцы знали, что у Ельцина не хватает пальцев на одной руке. И тогда они могли бы подумать, что отсутствие их на обложке должно что-то обозначать – либо насмешку со стороны Америки, либо еще что-то. И мы решили этот вопрос обойти…

– Не так давно вызвала негативную реакцию обложка греческого журнала, где Меркель изображена на фоне Акрополя рядом с гитлеровцами.
– Я не знаю этой обложки, но считаю, что каждому нужно сначала убраться в своем доме. В Греции, наверное, самый большой в Европе процент неонацистов. Такая неонацистская партия как «Золотая заря» имеет 16% в греческом парламенте. Ничего подобного в парламенте Германии нет.

– Вместе с Милтоном Глейзером (создатель самого тиражируемого в мире логотипа «I love…») вы издали сборник плакатов «Дизайн несогласных», в котором есть такие главы, как «Коммунизм», «Палестина и Израиль», «Война в Ираке», «Выборы президента США». Это вы доказывали, что дизайн может быть средством манипуляции в политике?
– О да! Издавна. Кстати, именно в нацистской Германии это дело было доведено до совершенства. Например, немцы начали публиковать карикатуры на евреев, используя образ животных. Потом и другие страны поняли, насколько это действующий прием: если враг лишен человеческих черт, его проще уничтожить.

– Вы приехали в США из коммунистической Югославии. Это как-то сказалось на выборе ваших клиентов?
– Да. Я не работаю на правых и на консерваторов. Это мой железный принцип. Ведь я уехал из Югославии именно потому, что не хотел меняться, делать то, чего не хочу, но чего от меня тогда требовали на моей родине. Но Америка тем и хороша, что в ней есть все: сотни и сотни журналов и газет покрывают спектр всех политических  убеждений. Возможно, вы не знаете, что в Штатах целых три  коммунистических партии, и у них есть собственные СМИ.

Так что все дело выбора. Ох, вспомнил! Неделю назад я шел по Манхэттену, а навстречу мне бежал пожилой дяденька в полосатой куртке, такая была у Пикассо. Я на секунду испытал какое-то сентиментальное чувство: пожилой человек, эта куртка. Короче, я ему улыбнулся, а он улыбнулся мне в ответ. И тут меня словно заморозило. Я его узнал! Это был Руперт Мёрдок! Я его не люблю и не работаю на его СМИ, но он-то наверняка подумал, что он мне нравится! Зачем я ему улыбнулся, боже?!

– Вы говорили о политкорректности. Заведомо известно, что если мы пойдем смотреть американское кино про двух полицейских-напарников, то один из них будет темнокожий. В вашей работе те же правила игры?
– Абсолютно. Допустим, вы иллюстрируете сцену, связанную с бизнесом: два человека пожимают друг другу руки. Оба могут быть белыми. Но если к ним присоединяется еще кто-то в деловом костюме, то это должна быть женщина. В четырехфигурной композиции один персонаж должен быть представителем нацменьшинства. Иногда можно увидеть двух белых мужчин и одну женщину-азиатку.

– Понятно: одним ударом двух зайцев.
– Именно. Когда вы иллюстрируете детскую книжку, вы руководствуетесь теми же правилами: из четырех детей один должен быть в очках. Из пяти – у одного обязательно будут брекеты. Я понимаю, что это звучит достаточно смешно. Но, согласитесь, ребенку, который комплексует из-за своих очков или брекетов, становится значительно легче, когда он видит такую картинку в учебнике.
Я здесь в отеле полистал разные ваши журналы – количество очень красивых девушек с большой силиконовой грудью просто зашкаливает. Если вы обладательница брекетов и маленькой груди, то вы будете печально разглядывать эти журналы,  ощущая себя неудачницей. Так что, мне кажется, это честные правила игры.

– А в коммерческой рекламе?
– Там другие правила. В рекламе ты постоянно должен идти на компромисс, поэтому я ею не занимаюсь: они недостаточно платят, чтобы я врал.  Во-первых, мне претит продвигать вещи, в которых я не уверен. Во-вторых, в рекламе слишком много вице-президентов. Слишком много фокус-групп. Представьте себе, что фокус-группа – это такой, знаете, ослик. И почему же высокообразованные специалисты своего дела должны ориентироваться на то, что скажет ослик? В-третьих, мне не нравится, когда заказчик говорит: «Парень, я тебе плачу деньги, и ты делаешь то, что я говорю».

Вообще, чем меньше согласований, тем лучше. Когда Милтон в 1977 году создал свой знаменитый логотип «I love…» (по заказу, между прочим, правительства Нью-Йорка, озабоченного развитием туризма. – Ред.), он поставил всех перед фактом: вот он, его надо использовать. Если бы он пошел его согласовывать с кем-нибудь из городской администрации, то началось бы: одному не понравился бы цвет, другому шрифт, третьему еще что-нибудь. И черт знает к чему бы Милтон в итоге пришел. Но этого не случилось, ему поверили, и в результате мы имеем самый популярный в мире слоган.

В этом заключается проблема создания чего-нибудь пристойного, креативного – у каждого есть свое мнение, которым он всегда счастлив поделиться. Ничего хорошего из этого не получается. Все-таки надо доверять профессионалам. Представьте себе, если бы папа римский, который заказал Микеланджело роспись потолка Сикстинской капеллы, начал бы делиться своими комментариями по поводу работы художника.

– Вы встречались с российскими коллегами?
– Да, меня интересует то, что происходит в России в деле графического дизайна. Недавно я закончил книгу, посвященную афишам, сделанным к постановкам или съемкам шекспировских пьес. И порядка 50–60 работ – из России, причем есть плакаты, созданные аж в 1905 году. Признаюсь, их было очень непросто достать: ваши архивариусы настолько хороши, что они даже не знают, что у них хранится.
– Вы можете отметить нашу особенность? Считается, что японская графика урбанистична, латиноамериканская – сексуальна, голландцы тяготеют к минимализму. А какие мы?
– Один из главных источников познания вашего дизайна для меня – не журналы, которых практически не существует, а платформа, на которой молодые дизайнеры выкладывают свое портфолио. И судя по тому, что я видел: во-первых,  у вас в процентном соотношении куда больше талантливых барышень, нежели парней. А во-вторых, мне показалось, что в России художники-графики изо всех сил стараются показать, насколько они умны. Не самое лучшее дело в графическом дизайне.             

Елена БОБРОВА, фото adlife.spb.ru