16+

Новости партнёров

Lentainform

«Счастье – в том, что лицо Анны Павловой, снятое сто лет назад, до сих пор дышит и волнует»

24/07/2015

АЛЕКСЕЙ ГУСЕВ

Двадцать шестого июня ровно в десять часов вечера над главной площадью Болоньи громом прокатились первые такты «Дон Жуана»...


        Четвертого июля там же  прогретая брусчатка завибрировала от фанфар увертюры Рихарда Штрауса «Так говорил Заратустра». Восемь дней продолжался Болонский фестиваль: не музыки – архивного кино; открывшись экранизацией моцартовского шедевра в постановке Джозефа Лоузи, он закрылся «Космической одиссеей–2001». Звездное небо Кубрика, распластавшееся по гигантскому экрану, плавно, без стыка, переходило в подлинное, итальянское, не менее звездное, раскинувшееся над двумя тысячами зрителей. И даже те, кто видел «Одиссею» в сотый раз, увидели ее впервые. Как и «Дон Жуана»; как и показанных накануне закрытия «Рокко и его братьев»; как и все прочие фильмы, шедшие на площади ежевечерне. Как и «Шерлока-младшего» Бастера Китона, на котором уже не две – все три тысячи зрителей, заполонивших площадь, взрывались хохотом, наслаждаясь трюками гениального комика под живое музыкальное сопровождение Болонского симфонического оркестра… Впрочем, бóльшую часть фильмов фестиваля зрители видели и в самом деле впервые. Вечерние сеансы на Piazza Maggiore – лишь фасад этого ежегодного празднества. За восемь дней здесь было показано 427 фильмов.
 
Фестиваль архивного кино Il Cinema Ritrovato – пожалуй, главное событие для историков кино. Каждый год в последние дни июня и первые июля они съезжаются сюда отовсюду: главы национальных киноархивов, научные сотрудники киноинститутов, патриархи и легенды профессионального цеха. Здесь мне довелось встретить тех, по чьим учебникам учились мои учителя. Тех, кто вживую общались с Гретой Гарбо, Луизой Брукс или Абелем Гансом; тех, чье слово и чья память ценятся дороже золота. Так, представляя фильм Рекса Инграма «Араб» 1924 года, ведущий научный сотрудник Британского киноинститута Кевин Браунлоу – сухопарый английский джентльмен в кепочке и кедах – цитировал письма, которые писал Инграму во время подготовки к съемкам Лоуренс Аравийский; они, кажется, нигде не опубликованы, просто Кевину Браунлоу дала их жена Инграма, игравшая в «Арабе» главную роль… Здесь, в Болонье XXI века, вся история мирового кино от тебя не в шести – в двух рукопожатиях.
 
Эта сопричастность на самом деле важна: не для тщеславия – для ощущения подлинности истории кино. Для моих студентов-киноведов, которых я привожу в Болонью после сессии (а в этом году – вместо), она важна вдвойне: не фразы из учебников, не канонические лица из канонических шедевров – но кипящая масса живой истории, что вершилась – и вершится по сю пору – в шаге от тебя. В небольших перерывах между сеансами – а они идут в четырех больших залах, начинаясь в девять утра и заканчиваясь за полночь, – мы успеваем хоть бегло обсудить увиденное. Ах, если бы вы только знали, как прекрасно работает Гастон Велль с цветовыми оттенками для создания глубины мизансцены в фильме «Калиостро» 1910 года! Как изобретателен межжанровый монтаж у Майкла Кёртица, будущего создателя «Касабланки», в «Нежеланной» – одном из первых его фильмов, 1914 года, когда он был еще начинающим венгерским режиссером Михаем Кертесом!.. Но увы, подавляющее большинство фильмов из этих 427 вряд ли кто-нибудь еще увидит. Они извлекаются из архивов, реставрируются для болонского показа, демонстрируются в присутствии нескольких сотен человек (в зависимости от зала) – и вновь возвращаются на хранение. Потому-то и приезжают сюда ведущие киноведы мира: даже они бóльшую часть этих фильмов никогда прежде не видели и никогда больше не увидят. 
 
Оцифровка этих пленок стоила бы денег, непосильных для любого культурно-бюджетного учреждения; те десять-двадцать фильмов, которые в результате фестиваля оказываются-таки оцифрованными и выпущенными на DVD, – уже подарок немыслимой щедрости. Да, при всей кажущейся общедоступности всего и вся в нынешнюю цифровую эпоху на самом деле на поверку общедоступным оказывается лишь самый верхний слой. Все остальное по-прежнему подчинено магической формуле: «Только здесь и только сейчас».
 
И потому здесь почти всегда аншлаг. Приходить вовремя, точно к началу сеанса, рискованно даже при наличии аккредитации – тут таких аккредитованных 2,5 тысячи; придется сидеть на полу или стоять в проходе. Будь то армянское немое кино, ретроспектива американской студии Bluebirds, существовавшей с 1916 по 1919 годы, или первые японские цветные фильмы начала 50-х – место лучше занимать заранее. Не только потому, что киноведов в мире так уж много; вполне «рядовые» болонцы, привыкшие за двадцать девять лет существования фестиваля к простому удовольствию от классической кинокультуры, обеспечивают аншлаг наравне с гуру и профи. После того как в последний день в городском оперном театре показали «Сатанинскую рапсодию» – шедевр итальянского киномодерна 1915 года, демонстрировавшийся под специально для фильма написанную музыку Пьетро Масканьи, – зрители поспешили было на кубриковскую «Одиссею», да куда там: огромная площадь уже час как была забита до отказа, вплоть до каждой ступеньки лестницы собора.
 
Разумеется, для непрофессионалов удовольствие от этих фильмов – во многом винтажного толка, нечто вроде лавки древностей. По крайней мере, поначалу, по исходному импульсу любопытства. Однако затем выясняется (постепенно, мало-помалу), что аутентичность – она не для винтажа, не для экзотичности ощущений. Что, скажем, таперское сопровождение – не от технической беспомощности, оно делает киносеанс неповторимым, а потому – уютным (на фестивале, понятное дело, работает полдюжины лучших таперов мира). Что фильм, показанный «с пленки», выглядит лучше и действует сильнее, чем показанный «с цифры». И что еще сильнее действует и еще лучше выглядит фильм, показанный не с электрического кинопроектора с его ровным, надежным, холодным светом, а с карбонового, где свет идет от угольной дуги: теплый, мерцающий, живой. Эти проекторы вышли из употребления еще в середине XX века, но в Болонье три года назад один такой восстановили и иногда показывают с него фильмы на маленькой площади перед местной Чинетекой, тоже под открытым небом. И я вроде бы хорошо знаю один из фильмов, что неделю назад показывали на этом проекторе, и помню по кадрам,  но увидев его на «угольной» проекции, понял, что на самом деле видел до сих пор лишь посмертную маску. А вот тут была душа.
 
Не в раритетах счастье. Не в двух рукопожатиях до Гарбо. И не в возможности два часа смотреть на Анну Павлову, играющую главную драматическую роль в двухчасовом американском фильме 1916 года, и лично убедиться, что учебники тебя не обманывали  и что она действительно гений. Но – в том мерцающем свете, благодаря которому лицо актрисы на крупном плане, снятом сто лет назад, дышит и волнует, и каждую секунду опрокидывает мир подлинностью своего страдания. В клавишах, по которым бегут пальцы тапера: в тот момент, когда происходит действие на экране, и в тот момент, когда ты его видишь, – а значит, это один и тот же момент, даже если между ними век. И в том, что между звездным небом Кубрика и звездным небом Болоньи нет зазора, склейки, перехода. Как нет его между тобой и площадью, тобой и ночью, тобой и миром. Ибо тебя окружает то, что ты способен увидеть. Собственно, именно поэтому ведь когда-то и было придумано кино.                
 
ранее:
 
«За какую такую «последнюю правду» хвалят «Левиафан» либералы и за какую «хулу» поносят его патриоты – бог весть»
Как Константин Эрнст может любить Камбербэтча и Малахова одновременно
«Фильм «Трудно быть богом» обречен на изобильную критику и скепсис»
Почему фильм «Телекинез» испортили подробности
Какие права нарушил фильм «Околофутбола» – человека или зрителя


‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве