16+

Lentainform

«Баснер выглядела убедительно, хотя временами скучала...»

26/10/2015

«Баснер выглядела убедительно, хотя временами скучала...»

Сериал «Дело Баснер» продолжается. 19 октября 2015 г. в Дзержинском районном суде 190 минут шел допрос подсудимой. Сенсаций заседание не принесло: Елена Баснер подтвердила, что считает себя невиновной. Баснер допросили ее адвокат, затем прокурор, потом потерпевший Васильев и три его представителя, потом судья. Сконцентрируюсь на самом выразительном.


       Думаю, что потерпевший Васильев надеялся какими-то вопросами запутать Баснер, «заплести извилины» и в итоге вынудить ее сказать нечто, что она скрывает. Скажем, что она, зная, что картина Григорьева «В ресторане» – подделка, коварно обманула издателя Шумакова, а тот – коллекционера Васильева. Но ничего тайного не открылось. Как не открылось и ничего такого, что можно было бы назвать прямыми доказательствами ее вины, т.е. мошенничества в особо крупном размере.

Наоборот: Баснер выглядела убедительно, хотя временами скучала. Зато Васильев смотрелся, как взбудораженный невротик. Фактически провалился и его новый, третий уже адвокат, выписанный из Москвы. В стане Васильева, как мне показалось, царили хаос и несогласованность. Столько времени ждать возможности допросить Баснер, чтобы задать ей каверзные и убийственные вопросы, от которых она упадет в обморок, – и толком не подготовиться. Впрочем, 27 октября допрос подсудимой будет продолжен – может быть, что-то и придумают.
 
Сюрприз для Юли

Первые 66 минут Баснер допрашивали ее адвокаты. Баснер подробно рассказала, что 6 июля 2009 г. Михаил Аронсон (теперь Баснер из осторожности говорит: человек, назвавший себя Аронсоном) принес ей картину (темперу) Бориса Григорьева «В ресторане». Аронсон хотел узнать ее художественную ценность, получить письменное заключение, а затем выяснить стоимость. Намерение продать работу Аронсон, по ее словам, не скрывал.

Баснер, проведя визуальный искусствоведческий анализ, в частности, обнаружив иллюстрацию этой работы в известном издании 1913 г. – альманахе «Мой журнал для немногих» А.Е. Бурцева, петербургского мецената и коллекционера, – высказала устное мнение, что работа подлинная. В ходе изучения она поехала в издательство «Золотой век» к его директору Леониду Шумакову, который в 2007 г. издал книгу «Борис Григорьев», написанную екатеринбургским искусствоведом Тамарой Галеевой. В этой книге иллюстрации картины «В ресторане» Баснер не нашла, что укрепило ее в первоначальной мысли, что еще в прошлом веке она видела эту работу Григорьева в коллекции известного психиатра Н.Н. Тимофеева, который работы Григорьева приобрел непосредственно у Бурцева.

Цитата из текста допроса: «Я стала расспрашивать его <Аронсона>: где, как, при каких обстоятельствах у него появилась эта вещь. Он сказал, что он не коллекционер, и сказал, что это часть разделенной коллекции. Это слово «разделенная» меня сразу направило в сторону коллекции, которую я хорошо знала с середины 1980-х годов; это коллекция Тимофеевых, где было много прекрасных Григорьевых, а потом, после того как я уже появилась там, наверное, в начале 1990-х, лучших вещей не было. <А раньше> там как раз были гуаши из так называемого «парижского цикла» 1913 года. <…>. И они мне объяснили, что после смерти дочери коллекционера эти вещи вывез кто-то из родственников. Когда Аронсон принес <картину>, то у меня сразу ассоциация пошла <…> в сторону того, что я видела эту вещь в коллекции Тимофеевых».

Покупая книгу Галеевой, Баснер сказала издателю Шумакову, что ей только что принесли отличного Григорьева, еще не введенного в научный оборот, и ей жаль, что эта работа не вошла в фундаментальный альбом. Шумаков проявил горячий интерес и захотел работу посмотреть – как вскоре выяснилось, с целью покупки для перепродажи. 10 июля Баснер отправила ему фотографии, а 11 утром Шумаков привез ей задаток в 100 тысяч долларов и забрал картину. 14 июля он привез остаток суммы – еще 100 тысяч долларов. 20 тысяч он предложил Баснер (она согласилась и взяла деньги), а 180 тысяч долларов через нее ушли Аронсону, что позже было подтверждено его распиской в том, что именно эту сумму он и получил от Баснер.

Шумаков сказал Баснер, что картина отправится в Москву очень известному человеку, но фамилии не назвал. А в феврале 2011 г. он позвонил Баснер и сообщил, что картина оказалась подделкой. Вскоре выяснилось, что приобрел ее не московский известный человек, а петербургский коллекционер Андрей Васильев. А оригинал темперы, сказал Шумаков, находится в Русском музее и происходит из коллекции профессора Б.Н. Окунева. Так начался затяжной скандал, завершившийся уголовным обвинением и судом по «делу Баснер».

Все эти подробности, которые я излагал многократно, в ходе допроса Баснер были оглашены ею заново. Поэтому здесь я хочу остановиться только на трех ключевых моментах ответов подсудимой.

Первый – это признание Баснер в том, что принесенную Аронсоном картину она аттестовала как подлинник, потому что «восприняла абсолютно подлинной и очень долго так считала. В 2011 году мне позвонил Шумаков: скандал-скандал, ужас-ужас, и потом, вот когда все это развернулось… Я знала, что держала в руках подлинную вещь».

Таким образом, Баснер по-прежнему отвергает предъявленное ей обвинение в умышленном мошенничестве, т.е. в том, что она знала, что оригинал хранится в фонде ГРМ. При этом Баснер не отрицает, что в 1983 г. участвовала в приемке коллекции Окунева для ГРМ (хотя под актом о приемке ее подписи нет), но с 1983 г., за 26 лет, она про эту работу напрочь забыла.

Второй момент – это та быстрота, с которой Шумаков картину Григорьева купил для Васильева, не дав Баснер, у которой картина была в течение нескольких часов 6 июля и 10 июля 2009 г., нормально ее изучить. «У меня вообще было ощущение, что это стремительно произошло, чуть ли не в тот же день. Он спросил, когда я сказала цену, устроит ли меня задаток в 100 тысяч долларов? Я сказала, что да. Он привез наутро 11-го этот задаток 100 тысяч долларов и забрал вещь». Баснер успела только посмотреть: а) имевшуюся у нее в компьютере иллюстрацию этой работы из альманаха Бурцева и б) альбом Галеевой. Сам Шумаков еще послал изображение работы в Екатеринбург Галеевой, и той работа тоже понравилась. Но ни о каком серьезном изучении за такой срок говорить не приходится. Продавцу и покупателю не потребовалось даже письменно изложенное мнение Баснер – Шумаков выхватил темперу, так сказать, на лету.

И третий момент – Юлия Солонович, сотрудник ГРМ. Это уже такое сплетение сюжетных линий, какое мог придумать только Достоевский, причем в момент эпилептического припадка. Прежде всего, по несчастливой случайности Юлия Львовна Солонович оказалась дома у Баснер 10 июля, и та показала ей картину Григорьева, в будущем знаменитую подделку. «Мы с ней долго договаривались встретиться и как-то выбрали пятницу, когда уже заканчивается неделя, что она после работы ко мне зайдет. Но в этот день, поскольку мне принесли эту вещь, я ей, договариваясь окончательно о том, что она придет, сказала, что Юля, вас ждет сюрприз, или что-то такое сказала. Потому что меня ну действительно распирало показать, какие еще прекрасные вещи появляются…» И Солонович вещь увидела, мнение не высказала, да Баснер оно и не слишком интересовало ввиду их существенно различных экспертных весовых категорий.

И все было бы ничего, если бы потом, когда грянул гром, не оказалось, что: а) Солонович является в ГРМ хранителем 12 500 рисунков, в том числе и оригинала темперы Григорьева «В ресторане»; б) в апреле 2009 г. в процессе подготовки выставки Григорьева она доставала эту и 50 других рисунков Григорьева из шкафа, чтобы их осмотрел реставратор и сфотографировал зав. технологическим отделом С. Сирро. То есть в апреле доставала из шкафа оригинал, а в июле не вспомнила, что оригинал у нее лежит в шкафу № 5.  Одним словом, забыла.

Трудно представить, что Солонович на самом деле все помнила, но почему-то не сказала об этом Баснер. Надо хоть раз увидеть эту запуганную Солонович (а ее допрашивали в суде 7 апреля 2015 г.), чтобы вообразить, что она могла быть с кем-то в сговоре. И на допросе Солонович говорила, что не вспомнила. Хотя судью, как мне показалось, это не убедило. 

На судебном заседании 2 октября Шумаков, вторично вызванный в суд, передал слова Баснер: дескать, в июле 2009 года она ему сказала, сообщая о картине, что ее «видела Солонович». Раньше эта информация не звучала. На этом заседании Баснер подтвердила: «Да, эти слова я произнесла». Но тут же объяснила, в каком контексте. Не называя Васильева по имени, Шумаков тогда передал Баснер его вопрос (об участии Васильева в этом деле Баснер узнала почти через два года): показывала ли Баснер картину арт-дилерам и коллекционерам, ходила ли эта вещь на арт-рынке? Баснер ответила тогда: нет, видела только моя приятельница, Юлия Солонович из Русского музея. Т.е. человек, от арт-рынка далекий. Никакого веса как эксперт по Григорьеву Солонович не имела, Шумаков посылал картинку по электронной почте Галеевой, Васильев и Шумаков не звонили Солонович, чтобы узнать ее мнение, т.е. ее фамилия прозвучала из уст Баснер не для подтверждения подлинности картины. «Это был другой контекст. Шумаков спросил, показывала ли я кому-то из людей, которые занимаются куплей-продажей, и я сказала: нет, не показывала, только заходила вчера моя подруга».

Такими были три главных тезиса, которые дал допрос Баснер ее адвокатом.

Смех и грех искусствоведов


Затем к допросу приступил прокурор. Пока Баснер допрашивал ее адвокат, он записывал вопросы, а потом задавал некоторые из них снова, но в иной редакции, – думаю, в надежде на противоречия при ответах на один и тот же вопрос. С другой стороны, прокурор придумал две «фишки». Видимо, они были домашней заготовкой. 

Первая – упорные вопросы про 20 тысяч долларов. Прокурору они казались «убийственными». Мне же показалось, что Баснер никак не могла решить, как лучше ответить на простейший вопрос: «А за что вы получили 20 тысяч долларов?»

Баснер. Очевидно, это принятая такая форма, не знаю, благодарность.
Прокурор. А благодарность за что? <…> Ну вы сами-то для себя вывод сделали, за что вы получили 20 тысяч долларов? 

– За посредничество в этой операции.
– Ваше посредничество в чем заключалось в этой операции, как вы говорите?
– Как? Хотя бы в том, что я приняла в этом участие: взяла эту картину, держала ее у себя, подтвердила авторство на словах. Мне кажется, что это принятая благодарность.
– То есть за то, что эта картина находилась у вас дома…
– Нет, не за это.
– …и вы подтвердили авторство, вы получили 20 тысяч долларов? Я вас правильно понимаю?
– Ну, если угодно так сказать.
– Нет, ну это ваши слова. Я уточняю вас.
– За участие в том, что этот акт состоялся.

В результате вместо того чтобы просто сказать, что дороже всего в нашем мире ценится информация, и, значит, этот гонорар был получен за информацию о картине Григорьева, сообщенную ею Шумакову, Баснер сказала, что она получила 20 тысяч в числе прочего за подтверждение авторства, из чего можно потом будет сделать вывод о том, что за круглую сумму Баснер признает подлинной картиной вообще все что угодно. Что при желании можно будет использовать против подсудимой, утратившей бдительность и не уследившей за словесными руладами прокурора.

Вторая «фишка» прокурора заключалась в попытке доказать профессиональную некомпетентность Баснер. Она, дескать, мало изучала работы Григорьева, не была знакома с его творчеством и с его техникой, а также с литературой вопроса.

Прокурор. Когда была картина продана за 180 тысяч, вы не изучали какую-либо литературу специальную при подготовке своего заключения? И почему не изучали? Почему вы решили, что для вас достаточно одного визуального наблюдения?

Баснер. Потому что все развивалось, как я уже сказала, стремительно. И я считала, что если кто-то и должен провести достоверные исследования, то, наверное, человек, который покупает. Потому что у меня эту вещь забрали практически сразу. Шумаков ее сразу забрал. И сразу оставил задаток. Еще 10-го я ее фотографировала, утром <11 июля> он уже привез деньги.
– Вы же все-таки дали заключение свое как специалист относительно подлинности картины.
– Потому что я действительно на основании искусствоведческого анализа считала, что это подлинная вещь. <…>
– А вы вообще творчеством Бориса Григорьева ранее занимались? Изучали его до продажи картины?

Естественно, что далекий от искусствоведения прокурор и известный искусствовед Баснер говорили на разных языках. Во-первых, прокурору неведомо (а Баснер почему-то прямо об этом не сказала), что кроме альбома «Борис Григорьев» Т. Галеевой, который приобрела у Шумакова Баснер, другой существенной «специальной литературы» по Григорьеву практически не существует. И когда Баснер об этом говорила, он, наверное, просто не понимал ее, потому что не верил, что так может быть. А между тем генерального каталога рисунков ГРМ не существует до сих пор. Что смотреть?

Во-вторых, прокурор не мог взять в толк, что «визуальное наблюдение» картины, производимое искусствоведом с 25-летним опытом, т.е. «насмотренным», – это и есть самый главный рабочий инструмент. И именно он и есть источник заработка, хотя ошибки возможны, если подделка виртуозна.

В-третьих, само выражение «изучение творчества» Баснер и прокурор понимали совершенно по-разному. Она, отвечая на его вопросы, говорила об изучении трех или четырех конкретных картин Григорьева, понимая под этим атрибуцию и датировки, а он имел в виду знание стилистики, должно быть, не понимая, что Баснер видела множество картин Григорьева в музеях и коллекциях, и если простой зритель смотрит на картины, как баран на новые ворота, то искусствовед ранга Баснер смотрит, одновременно изучая и запоминая – и мазок, и стиль, и палитру, и другие факторы. Это и есть опыт, столь ценимый в мире искусства.

В-четвертых, прокурор как будто не слышал, что говорила Баснер: что покупатель Шумаков выхватил картину на второй день, даже не попросив письменного заключения (ему не терпелось), и поэтому ни о каком углубленном изучении, о плане которого сказала Баснер (например, съездить с фотографией картины от Аронсона в дом к Тимофеевым, с кем-то там поговорить…), не могло быть и речи. Времени не было.

Прокурор. Вы просили Шумакова или Аронсона дать вам время для того, чтобы дополнительно изучить картину?

Баснер. Это они должны были как-то предлагать, очевидно. «Вы еще поработайте…» Этого не было. Шумаков просто, так сказать, очень хотел.

Но прокурор почему-то решил возложить ответственность за дикую спешку не на Шумакова, а на Баснер – ведь обвиняемая она, а не Шумаков. И поэтому в данной ситуации любая деталь ставится в вину ей – даже нежелание Шумакова получить полноценное заключение.
И снова:

Прокурор. Скажите, а откуда вам тогда была известна техника Бориса Григорьева, если вы специально не занимались, не изучали, но при этом сделали вывод относительно подлинности картины?

Баснер. Это многолетний опыт работы в музее.
 – Вы помимо книги… альбома Галеевой, который вы пытались… приобрести…
– Я приобрела.
– Приобрели, да. Вы какую-либо литературу-то вообще изучали относительно Григорьева?
– Ну, в том объеме, в котором это могло быть доступно, смотрела. Но это не…

После вопроса прокурора в зале, наполненном искусствоведами, раздался преступный смех. Это было неизбежно в театре абсурда, потому что действительно было смешно наблюдать попытки малограмотными вопросами проверять искусствоведческую компетентность и знание литературы по Борису Григорьеву эксперта по русской живописи. 

Прокурор очень обиделся, прервал допрос и трагическим голосом пожаловался судье («Ваша честь, здесь вообще-то откровенный смех в зале, мешают работать»), и судья прочитала нотацию, пригрозив всех зрителей выгнать из зала («здесь не встреча искусствоведов или любителей, а судебное заседание»). Мне  это напомнило реплику батьки Ангела из «Адъютанта его превосходительства»: «Слышь, Тимка, опять смешливые попались…»

Прокурор задал еще четыре вопроса и на этом свою часть допроса Баснер закончил. Так они с подсудимой друг друга и не поняли.

Команда потерпевшего потерпела вновь

После чего к допросу приступили представители потерпевшего и он сам. На заседании 12 октября Андрей Васильев ввел в процесс третьего адвоката – бывшего следователя (в звании капитана) из Москвы Никиту Семенова. Вероятно, на него возлагаются особые надежды.

Но для Семенова первый блин 19 октября прошел комом: вопросы, которые он задавал, были какими-то беззубыми, с одной стороны, и типичными вопросами следователя, с другой. Например: «Что происходит в ситуации, когда продаются поддельные вещи на рынке?» Или: «К вам обращается человек, которого вы не знаете лично. Вы сказали, что вы не проверили его документы. Вы допускали, что эта вещь может быть похищена?» Или: «Кроме его слов были какие-то основания доверять ему?» Понятно, что полицейский начинает с установления личности и проверки документов, однако ж Баснер не Интерпол или полиция, чтобы требовать справку о происхождении предмета искусства: ее ли это задача? Скорее, покупателя. К доказательству вины Баснер эти вопросы не могли приблизить ни на йоту. Три из 24 вопросов Семенова судья вообще сняла, а по ходу допроса то и дело говорила: «Ближе к теме». Но Семенова как раз тянуло дальше от темы.

Вопросы Васильева содержали многозначительные намеки на противоречия в разновременных показаниях Баснер, которые он туманно обещал раскрыть потом. Потерпевший все время порывался ссылаться на не оглашенные в суде документы, а судья упорно запрещала. Пытался расспрашивать Баснер про ее работу в аукционном доме в Финляндии/Швеции, а судья снимала его вопросы. Задавал все новые вопросы, большая часть из которых вызывала недоумение, но ответы подсудимой его не удовлетворяли, потому что Баснер не «кололась» и не говорила того, что ему, по-видимому, хотелось услышать. Возможно, он намеревался вывести из равновесия Баснер, а вывел из равновесия самого себя. Приведу только одну цитату.

Васильев
. Принимали ли вы участие в продаже картины Калмакова?
Адвокат Баснер просит снять вопрос.
Судья. Я этот вопрос не сниму.
Баснер. Я могу ответить. Не принимала.
Васильев. Чем вы объясняете тот факт, что Шумаков указывает непосредственно на вас как на источник этой картины?
Баснер. Только личным каким-то отношением, возникшим в процессе вот этого уже суда. До этого он говорил, что Григорьев был единственный случай, когда он у меня что-то взял. Говорил неоднократно в показаниях на следствии. А здесь он почему-то, обменявшись с вами многозначительным взглядом, сказал: «И по той же схеме был продан Шумаков… Калмаков!»

Чего ожидал Васильев, задавая этот вопрос, непонятно.

Не верю!

И вот самый финал заседания. С его начала прошло почти три часа.

Судья. У меня к вам один вопрос имеется. А вот когда вы узнали <в феврале 2011 г.>, что возникли проблемы с той работой, в продаже которой вы приняли участие, вы со своей приятельницей Юлией Львовной Солонович вообще-то беседовали на эту тему?

Баснер. Нет. 

– А вот почему?
– …Шумаков мне сказал, что они картину отнесут в марте в музей и даже просил, не сделаю ли я… какого-то режима благоприятствования для этой работы. Я сказала: нет, мое вмешательство в данном случае не считаю нужным. И она в марте поступила туда, и я очень надеялась, что будет вынесено положительное решение, я в этом нисколько не сомневалась даже…

– То есть вы с Юлией Львовной на эту тему вообще не общались?
– Нет-нет-нет! Потом я уезжала отдыхать, потом я вернулась и сразу пошла на открывшуюся выставку Григорьева, и вот уже в залах выставки я позвонила Наталье Михайловне Козыревой и Юлии Львовне. Тогда мы беседовали на этой выставке, и я пыталась узнать, по каким признакам, по каким параметрам они решили, что эта вещь не подлинная. Они больше говорили о том, что это со стороны технологов, и я еще тогда же… я не встретилась с Сирро… Он мне сказал насчет палитры тогда, я возразила: чтобы иметь мнение насчет палитры, нужно исследовать больше, чем три-четыре работы. Ведь это все-таки великолепный художник. А он сказал насчет подготовительного рисунка. Я сказала, что меня это абсолютно не смущает, потому что Григорьев был прежде всего априори рисовальщиком.

– И все, и более ничего?
– И более ничего.

– Все как-то странно.
– Почему?

– Нет? Не кажется? Вы не задавали Юлии Львовне вопрос. Она была у вас, она видела эту работу, не поделилась с вами своими знаниями.
– Ваша честь, я могу это объяснить только тем, что… Я в Русском музее работала 25 лет. Юлия Солонович пришла в музей не помню точно в каком году, но она была для меня всегда младшей коллегой… все-таки ее мнение для меня не было… ну как бы сказать?.. вот мнение Тамары Александровны <Галеевой> – да. Мнение Риммы Никандровны <Антиповой, автора первой в СССР выставки Б. Григорьева 1989 г.>, всю жизнь занимавшейся Григорьевым, – да. Но не мнение Юлии Солонович. Понимаете, мне в этой ситуации мнение Юлии Солонович… я даже не знала, что она будет привлечена к этой работе. Я уповала на то, что работа… я абсолютно верила, что вот это подлинная работа… я уповала на то, что это увидят и другие. Понимаете?

– Нет, извините, не понимаю, что касается ситуации с Солонович. Вот эта часть истории – она диковатая. С моей точки зрения. Странно, по крайней мере.
– Вещь лежит на исследовании в Русском музее. Я не считала, что мое внедрение или мое какое-то…

– Но неужели Солонович не объяснилась с вами?
– Нет. Нет!

– А вы не потребовали от нее объяснений?
– А почему я должна требовать от нее объяснений?

– То есть такой идеи у вас не возникло?
– Нет.

– Хорошо, ладно. 

Судье, наверное, казалось, что дамы должны вцепится друг другу в волосы прямо в зале суда, что потом обогатило бы протоколы судебных заседаний и прояснило ситуацию, как это происходит в телепередаче «Пусть говорят». А вместо – никакой информации. Две женщины – и обе молчат? Странно. Подозрительно. Не иначе как сговор? Хотя в сущности все понятно: осмотрели подделку в июле 2009 года и обе не вспомнили про оригинал. В чем друг друга обвинять, каких объяснений требовать?..

Обращает на себя внимание реплика судьи: Солонович «была у вас, она видела эту работу», но «не поделилась с вами своими знаниями». Судья сомневается, что Солонович, находясь 10 июля 2009 г. в квартире Баснер, не могла вспомнить, что в ГРМ, в шкафу № 5, лежит оригинал, хранителем которого она является. Доказательств того, что помнила и не сказала, нет, но и веры Солонович у нее тоже нет. Судья этого даже и не скрывает.             

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ