16+

Новости партнёров

Lentainform

Экс-глава комитета по культуре: о реституции, проверках, вандалах и брендах

10/05/2016

Экс-глава комитета по культуре: о реституции, проверках, вандалах и брендах

Директор ГМЗ «Гатчина» Василий Панкратов – единственный руководитель музея, который поработал главой Комитета по культуре, а потом вернулся обратно. Василий Панкратов вспомнил о своей писательской молодости (он закончил Литературный институт) и сначала рассказал, а потом переписал историю из своей и народной жизни.


              Про Гатчину

– В Гатчине несколько лет назад вы делали выставку «Здесь были Коля и Оля» об актах вандализма в Гатчинском парке. Изменилось что-то в головах посетителей?
– Изменилось. Пословица «Там, где убирают, там не мусорят» работает. Мы вкладываем много усилий в парк, люди  бережнее стали к нему относиться.

Другое дело, что существуют социальные привычки: парк – место, где гуляют с детьми в колясках, катаются на велосипедах, ловят рыбу, устраивают пикники с выпивкой.   

Дети – святое, но не надо мешать тем, кто наслаждается историей и красотой. На велосипеде не надо ездить  по главным дорожкам, где те же коляски. Не следует ловить рыбу. Некоторые говорят: мы с детства ее ловили, какие основания нам запрещать?

– Такие, что это музей-заповедник?
– Попадаются юристы с удочками, они утверждают: пока нет закрытого по периметру парка и нет туда платного входа, мы не имеем права запрещать.

Каждая весна для нас безумие. На днях две гимназии вышли на кросс. Мы потратили в прошлом году миллион на отсыпку дорожек и на газоны. За один день все вытоптали.     

– Вы хотели сделать платным вход в парк. Жители возмутились. Сейчас отказались от этой идеи?
– Мое мнение – парк (150 гектаров) должен быть закрыт для свободного доступа. По двум причинам. Сохранить наследие можно только контролируя территорию. И у нас появится чуть больше средств на содержание парка, рассчитывать на один бюджет невозможно.        

– Какая сумма вас устроит?
– Для начала – 50 рублей, с максимальными льготами для местных жителей. Важнее доходов преграда, люди должны понять, что заходят на особую территорию.  

– Деньги на реставрацию легче всего получить под даты. В этом году 250 лет Большому Гатчинскому дворцу. Много денег вам дали?
– Дают и без ссылок на юбилей. Программы не сокращаются. Из 130 миллионов рублей на завершение реставрации двора Арсенального каре уже выделено 50 миллионов. На окончание реставрации Мраморной лестницы 50 миллионов уже получили.  

– Какая часть помещений дворца станет доступной с учетом последних работ?
– Около 40%. Гатчина – это на всю жизнь.  

– В дворцовой церкви идут службы. Есть ли проблемы во взаимоотношениях с РПЦ?
– Большая часть прихожан – сотрудники музея и реставраторы, они зарегистрировали общину. Был всего один неприятный разговор с представителями  РПЦ, я объяснил: храм – это часть дворца, и здесь не может быть двух хозяев. Либо храм действует как часть музея, либо не действует.

Кстати, храм не был разрушен во время пожара. По гатчинской легенде, огонь остановился у лестницы, за которой начинается церковь и Кухонное каре. И эта часть дворца сохранилась. Именно поэтому туда после войны вселилось военное училище.      

– Существует точка зрения, что бабушки-смотрительницы в залах бесполезны: случись что – даже догнать нарушителя не смогут. И надо заменить их на людей в форме, как сделали в Музее политической истории России.
– У меня нет ощущения, что эксперимент в Музее политической истории удался на 100%. Пока присматриваюсь. В целях экономии охранников меньше, они не сидят, а патрулируют по залам  по определенному маршруту.

- Экономия большая?
– Мы платим двадцати трем смотрительницам 12–14 тысяч в месяц, и у нас очередь желающих. Само их присутствие является сдерживающим фактором. Охранникам надо платить в три раза больше.  Кроме того, очень сложно найти людей, которые будут постоянно и ответственно двигаться.

В парке давно работает ЧОП, но мы постоянно кого-то просим уволить из-за нарушений в патрулировании.

– В Петергофе и Царском Селе работают мощные бренды: Янтарная комната и фонтаны. Может придумать и создать такой бренд для Гатчины? Ради чего может сюда ломиться турист?
– Бренд существует – это подземный ход. К сожалению, это больше детский аттракцион. Настоящий бренд ГМЗ «Гатчина» – «Ночь музыки», такого фестиваля нет нигде.
– Но она бывает раз в году.
– И приводит посетителей в другие дни. Другим брендом хочу сделать Китайскую галерею с мощной коллекцией китайского фарфора. Она была эвакуирована в Сарапул, в Удмуртию, и частично сохранилась. До середины 1980-х годов хранилась в Павловске, Петергофе и Ораниенбауме. 

– Мы плавно подошли к острой теме межмузейной реституции. Почему тогда состоялся  возврат?
– Больше всего наших экспонатов было в Павловске. Два музея – Павловск и Гатчина – жили душа в душу и стремились помогать друг другу. Предметы, которые не представляли особый интерес для Павловска, планово возвращались в Гатчину. Эта дружба прекратилась в 1997 году, когда  Николай Третьяков после работы директором в Гатчине стал руководить Павловском. У него был свой взгляд на передачу предметов. Начались отказы.

– Будете пытаться восстанавливать историческую справедливость и возвращать гатчинские предметы?
– Нет универсального рецепта, надо обсуждать каждый конкретный случай. Вот хороший пример. В мае мы открываем Греческую галерею. Сохранилось почти все, что там было до войны: 18 бюстов, медальоны, три скульптуры и самое главное – четыре работы знаменитого Гюбера Робера. Эти картины Павел заказал то ли для Гатчинского, то ли для Каменноостровского дворца. Но оказались они в Михайловском замке. После смерти Павла их перевезли в Павловск. Согласно завещанию императрицы Марии Федоровны, их должны были передать в Гатчину, но этого не случилось. До конца  40-х годов XIX века они оставались в столовой Павловского дворца.  Архитектор Кузьмин, перестраивая Гатчину, решил поместить их в Греческую галерею. Они не помещались в ниши, пришлось обрезать края. Сто лет они провисели в Гатчине. А после войны еще больше полувека – опять в Павловске. Так кому должен достаться Робер?

Мы с Верой Дементьевой договорились: Робер остается в Павловске, мы делаем себе копии. Нам отдают бюсты.

– Есть ли смысл проводить реституцию по состоянию на 1941 год?
– А почему не на 1918-й? В Эрмитаже много наших работ, переданных в первые годы советской власти. Там собирали шедевры, а пригородные дворцы считались музеями быта. Требовать от Эрмитажа малых голландцев не будем. 

Про Комитет культуры

– Став председателем Комитета культуры, вы говорили: попытаетесь создать механизмы, чтобы успешные идеи было легче реализовать, чем неуспешные. Получилось?
– Такое ощущение есть. Если музеи обращаются с важными проектами в комитет, то дело двигается. Музей хлеба переехал и расширяется. Музей оловянных солдатиков в Музее Суворова проектируется. Реставрируются и открываются объекты на Елагином острове, в Шереметевском дворце. В Манеже завершается реконструкция. Механизмы ли это или чиновники стали более понятливыми, не знаю.

– Вы обещали разобраться с праздниками. А завершилось все уголовным делом на «праздничные» фирмы?
– Когда я пришел в комитет, то увидел, что цены на праздники  непомерно завышены, а одна фирма и ее «дочки» выигрывали все подряды. Считаю своим большим достижением ликвидацию лоббистского звена и в разы (без потери качества) сокращения расходов на праздники.

– Нынешний принцип городских властей: чем тише в культуре, тем лучше?
– Нет такого принципа. Есть осторожность некоторых руководителей организаций. Думаю, просто боятся лишний раз попасть под проверку. Проверок очень много, они слишком пристрастные. Возьмем пресловутые реставрационные работы. Ты объявляешь конкурс на проектирование, выигрывает  лицензированная компания. Потом, также по конкурсу, выбираешь подрядчика, проводишь реставрацию. Согласно проекту и по тем расценкам, которые тебе рассчитала лицензированная компания. Кажется, все хорошо, по закону. Но тут приходит проверка, например, Счетная палата. Они люди сведущие и очень профессиональные. Они открывают твою смету и говорят: э-э, нет, тут можно было применить другую расценочку, из другого сборника. И здесь у вас расценочку можно заменить, и здесь. Теперь умножим разницу на объем работ и получим – что? Материальный ущерб бюджету. В котором виноват ты, руководитель. 

Позвольте, но при чем здесь руководитель? Его задача – сохранить наследие, а не копаться в расценках. Почему нет претензий к организации, которая делала смету? Или  к тем, кто давал разрешение? Ответ всегда один: ты принял работы, ты заплатил бюджетные деньги, значит, ты и виноват. Вот некоторые, вероятно, и думают: лучше я вообще ничего делать не буду, и больших денег из бюджета тратить не буду, тогда никаких проверок не будет, себя сберегу, свое здоровье, нервы, а может, и положение.

Про культуру вообще

– Надо ли восстанавливать Пальмиру – ту, которая в Сирии?
– Надо, это символическая вещь. Но только на тот момент, который существовал до последней  войны. Нельзя восстанавливать на момент завершения строительства две тысячи лет назад. 

– Михаил Швыдкой сказал недавно: чем дешевле нефть, тем дороже культура. Какую пользу для музея вы можете извлечь из кризиса?
– Повышается посещаемость. В 2014 году было 240 тысяч,  в 2015-м – 280 тысяч, в этом из-за юбилея будет еще больше.

Вадим ШУВАЛОВ

История из жизни народа, который не читал Шекспира

В изложении Василия Панкратова

Народная мудрость иногда проявляется в неожиданной форме. Помню похороны в Пушкиногорье, на древнем городище Воронич. Хоронили мою крестную, замечательную женщину, прожившую нелегкую жизнь. Старушка была из дворян, наизусть знала «Онегина» и всего Игоря Северянина. Кладбище на Ворониче уютное и красивое, как в сказке. Могилы теснятся и заходят одна на другую. Чувствуется дыхание истории, и философские мысли лезут в голову сами собой.

Копать могилу наняли двух мужиков из соседней деревни Шаробыки.  Их предки видели здесь литовского князя Витовта. Он шел с войском на Русь, когда над Вороничем разразилась гроза. Она была такая страшная, что Витовта пробрала медвежья болезнь. Обняв дерево, он  плакал и кричал. Войско развернулось в Литву, а предки мужиков смотрели им вслед твердо, с чувством победителей.

Теперь мужики запросили у нас аванс. Они тоже смотрели твердо, и отказать им не смогли. Это было чистейшим безумием, я сразу встревожился. Выдавать аванс в русской деревне нельзя ни при каких условиях, даже Северянин бы отказал. Я расстроился еще сильней, когда узнал, что мне поручают следить за могильщиками. Оставалось два часа до панихиды. Мужики уже отправились на место. Я  должен был вернуться и дать сигнал, что могила готова.

Я побрел на кладбище. Там было так же сказочно и, конечно, пустынно. Место для новой могилы было совсем крошечное. Я ждал в беспокойстве, читая таблички. В ближайшем соседстве лежала местная знаменитость, ее звали Алена Скоропостижная, она знала Пушкина. Эта женщина со смертельной фамилией, судя по надписи, умудрилась прожить 112 лет.

Я был совсем в отчаянии, когда один мужик наконец явился. Потомок победителей уже не мог держаться твердо и говорил нечленораздельно. Я только понял, что его товарищ не придет, потому что его никак не разбудить. Мне стало ясно, что аванс сделал свое злое дело, и я теперь единственный человек, кто может спасти положение.

Я злобно схватил лопату и стал копать. На мужика я не глядел, мне казалось, что он не встанет из-за соседнего креста, куда он свалился. Будить его я не собирался, времени на это не было. К моему удивлению, он вдруг заворочался, поднялся и, бормоча, присоединился ко мне. Признаться, кладбищенских навыков у меня не было, я чувствовал себя скверно. Мне казалось, что мы обязательно наткнемся на покойника. И мы все время на что-то натыкались, но это были мелочи, кусочки, я складывал их в аккуратную кучку.

Мой напарник работал поразительно бойко. Чем глубже мы погружались, тем меньше я на него злился.  Растущие края ямы его поддерживали, он уже не валился на меня, хотя бормотать не переставал. Я не понимал ни слова.

Становилось тесно, мы работали спина к спине. Если б он не копал так быстро, мы бы опоздали к панихиде. Когда мы погрузились в яму так глубоко, что я мог видеть крест Скоропостижной, только задрав голову, одна мысль пришла мне на ум. Я подумал, что этот человек мог тоже прилечь после аванса. Но он пришел, как обещал, и наверно не только потому, что аванса ему было мало. Я почти примирился с ним.

И вот тут случилось неожиданное. Под лопатой мужика что-то звякнуло. Он сполз в глубину и стал рыться в яме. Это был солидный кусок черепа. Человек поднялся, стал в полный рост и протянул руку с костью прямо перед собой. Он не шатался и, надо сказать, выглядел трезво и внушительно. От силы его движения я вжался в край ямы. И прежде чем я успел вспомнить, что же мне все это напоминает, человек, глядя на череп, изрек важно и задумчиво, а главное, совершенно твердо и внятно: «Вот так! Живешь, живешь, а потом ек… и на х…»

Я успел на панихиду. Мою милую старушку похоронили чинно и благопристойно. Мужик получил свою плату и хорошие чаевые. Он долго бормотал слова благодарности, но его никто не понял. А я думал о том, что в Шаробыках о Пушкине, конечно, слышали, но Шекспира мой философ точно не читал.             



‡агрузка...

Медицинские центры и клиники, где можно сделать МРТ в Киеве