16+

Lentainform

Достоин ли писатель Довлатов того, чтобы ему посвятили целый день в Петербурге

26/08/2016

Достоин ли писатель Довлатов того, чтобы ему посвятили целый день в Петербурге

Сергея Довлатова любят все, а кто не любит, тот, как говорит Ксения Собчак, просто ему завидует. Вот историк Лев Лурье в честь дня рождения писателя (3 сентября) выдумал праздник – «День Д», где все будет только про Довлатова. Имеются, правда и скептики. Двух видов.


         Одни считают, что Довлатов, безусловно, достоин общегородского праздника, но тихо возмущаются, что  Лурье пиарится на хорошем писателе. То есть пиара Льва Лурье больше, чем пиара Сергея Довлатова. Другие говорят, что и писатель Довлатов – так себе. Были и есть в Петербурге писатели и лучше. То есть не того героя Лурье выбрал.

Разбираясь с этим вопросами, «Город 812» пообщался с некоторым количеством неглупых людей.

Классик. И точка

«Довлатов – это классик русской литературы. Точка». Это Лев Лурье ответил на наш вопрос, можно ли книги писателя Довлатова отнести к высокой художественной литературе.

Я сам вообще-то не очень большой поклонник Довлатова, как и не самый серьезный противник. Прочитал как-то. И больше к Довлатову не возвращался.

Поэтому продолжаю мучить историка Лурье, почему это он приравнял Довлатова к Пушкину.

– Потому что это очень качественная литература и к тому же популярная. Довлатов – писатель необычайно стильный, его проза – почти поэзия. Он создает свой мир, демонстрирует свой взгляд на вещи, меняя нам зрачок. Почитайте некролог Бродского. Я отношусь к прозе Довлатова, как Бродский.

– Бродский писал, что для него Довлатов – нечто вроде терапии.
– Бродский писал, что это поэзия и что, раз начав, от его книги он уже не может оторваться.

– А Джоан Роулинг – классик английской литературы?
– Роулинг нельзя считать классиком английской литературы, – горячится Лурье, – а Ильфа и Петрова можно считать классиками русской литературы. А что вас смущает в Довлатове? Это потому что его хорошо читают, потому что он всем нравится? Эти обстоятельства делают человека не классиком? Значит, и Булгаков не классик? И Бабель  не классик? Массовость является достоинством писателя, а не недостатком.

Писатель третьего ряда

По поводу места Довлатова в русской литературе есть, конечно, кое у кого сомнения.
– Я считаю Довлатова посредственным писателем, – заявляет москвич Дмитрий Быков. – Он может быть интересен и своему читателю, и филологам, и определенному кругу своих поклонников – это совершенно естественно. Но Довлатов – писатель не первого или второго ряда, а крепкого третьего, то есть посредственность.

Среди критериев, по которым одному литератору место в первом ряду, а Довлатову – в третьем, Быков отмечает следующие: степень оригинальности, масштаб замысла, художественная изобретательность, наконец, кипение страстей и малопонятная мне «температура художественного текста».

«У Довлатова температура нормальная, тридцать шесть и шесть. А вот у Валерия Попова, его современника и биографа, температура значительно выше», – говорит Быков:

– У него есть и гротеск, и фантастика, и трагедия, а у Довлатова все более-менее байка. По-моему, жанр второго или даже третьего ряда.

– А как же «Зона»? Там и трагедия, и кипение страстей, и баек – по минимуму.
– Конечно, нет. Сравните с лагерными рассказами Шаламова или Солженицына и вы увидите, что Довлатов – писатель обывательского вкуса, который никак своего обывателя не напрягает, не выводит его из себя, не отнимает у него сон и аппетит. Но это не значит, что у обывателя не может быть своего писателя. Обыватель – это почтенный и многочисленный читательский отряд, и он тоже, как и всякая паства, нуждается в кормлении.

– А вот Лурье ссылается на Бродского, который Довлатова высоко ценил. А вы говорите, обыватель…
– Да бросьте! – шумит Быков. – Где это Бродский его высоко ценит? Бродский всегда старался помогать эмигрантам, но его отзыв о Довлатове как раз довольно сдержан, он гораздо больше ценил Чеслава Милоша, если на то пошло. А Довлатов – это так, чтобы не обидеть коллегу и помочь земляку.

День Довлатова лучше моста Кадырова


Тем не менее инициативу Лурье (про праздник) поддерживают практически все – вне зависимости от своего отношения к Довлатову. Эту логику выражает писатель Андрей Константинов: «Для меня день Довлатова однозначно лучше, чем мост Кадырова».

Андрея Константинова поклонником Довлатова назвать сложно. Но он все же не так радикален, как Быков:
– С моей точки зрения, Довлатов блестящий литератор, замечательный публицист, но совершенно никакой не писатель. Он прекрасный наблюдатель, замечательно умеет фиксировать и отличный рассказчик, но он – как чукча: что вижу, о том пою. А писатель – это человек, который умеет придумывать свои миры на основе жизненного опыта, прочитанных книг и еще бог знает какого сора. И это необязательно фэнтези. Пушкин придумал «Метель», хотя я сомневаюсь, что изложенный в этой повести анекдот в действительности мог произойти. А эта история жива до сих пор.

Перефразируя Виктора Топорова, Довлатов – лучший журналист среди рассказчиков, первый рассказчик среди писателей и наиболее стильный писатель среди журналистов. То есть такой «омниум понемногум». В качестве иллюстрации Константинов приводит Владимира Высоцкого.
– Если препарировать его творчество, то выяснится, что поэтом Высоцкий был песенным, композитором – не так чтобы выдающимся, да и актером с постоянным пересолом. Но все эти компоненты, собранные вместе, дают эффект влияния колоссальной личности, которая сама по себе уже явление. Та же история и с Довлатовым.

Правда, в скором времени «Заповедник» или «Филиал» читать перестанут, считает Константинов:
– Довлатов – журналист, причем книжный. То есть он проводит исследование, как, например, в «Иностранке», где прекрасно описана русскоязычная диаспора в Америке. Но мне кажется, что при всем его таланте он фигура, скорее, уходящая. Чем сиюминутнее текст, тем сложнее его понимать следующим поколениям. Довлатов – он такой советский и эмигрантский публицист. И там огромное количество того, чего не поймет человек, живущий вне той действительности: все его наследие начинено какими-то аллюзиями, юмором, понятным только его современникам.

– А как же «пир духа»? Я думаю, это уже останется навсегда.
– Что-то остается, но я не имею в виду какие-то афоризмы. Что-то нам и Платон оставил, но попробуйте сейчас без подготовки и контекста начать читать «Диалоги». Или какого-нибудь Вольтера. Так и с ума сойти можно.

К концу разговора Константинов грустно замечает:
– Моя классная руководительница однажды сказала одну странную вещь: «Плотное чтение ведет к безволию». Понятно, что книги – это единственное, что развивает мозг, но ведь не у всех количество легко переходит в качество. Я в XX веке точно не Довлатова бы выбрал – даже из тех, кто жил с ним в одно время. Но это все равно вкусовщина.

Довлатов как гений маркетинга

Есть известная карикатура: мальчик стреляет в забор из лука, после чего подходит к торчащей из доски стреле и рисует вокруг нее мишень с центром – в районе наконечника. Получается выигрыш еще до начала игры. Нечто подобное совершил и Довлатов, рассуждает глава Союза писателей Петербурга Валерий Попов.

– Сначала он заинтересовал всех как фигура. Это умно, потому что к заметной личности скорее пойдут читатели. Весь его эпатаж, хождение в тапочках по улицам – это все гениально просчитано и сложилось в такой кубик Рубика, который абсолютно точен и в котором нет ничего лишнего. Он создал свой облик, а потом все стали спрашивать: «Что написал этот эксцентричный гигант?»
Довлатов не любил лишних хлопот и пустой траты времени, поэтому много экономил: на учебе, на интересе к политике, даже на изучении Нью-Йорка. Не ездил в путешествия и командировки, вроде бы всю дорогу провалял дурака, а в итоге – как тот мальчик со стрелой – сорвал джекпот. «Этот имидж, – продолжает Попов, – расхлябанность плюс эдакая пьяная разболтанность – идеально попадает в любимый русскими тип героя».

А почему сейчас-то Довлатова еще читают? 

Валерий Попов объясняет причину дикой популярности Довлатова в начале XXI века так:
– Сейчас время легкого интеллектуализма, не мучительного, не философского, не суперсовестливого, как любит классическая русская литература. Вся эта излишняя драматичность снята Довлатовым. Он предусмотрел краткость, несложную фразу, некоторое разгильдяйство и попал в современных ребят, которые привыкли носить в рюкзаке небольшую книжечку и легко и быстро получать результат.

– Я когда хожу в Эрмитаж, – продолжает Попов, – и вижу там  все эти царские комнаты, я думаю: «А на хрена так жить?» Все эти канделябры, позолота, зеркала, какие-то чашки невероятной работы. Вся эта роскошь осталась в тех веках, поэтому мне нравится моя простая квартира. Роскошь угнетает – как в архитектуре, так и в литературе.

С точки зрения языка Довлатов соединил русскую и американскую литературы, отсюда  лаконичный стиль повествования, который Валерий Попов сравнивает с адаптированным подстрочным переводом с какого-то иностранного языка на русский. В этом проглядывается вечная мечта русского человека о беззаботной жизни за океаном, в счастливом западном мире, где бананы сами падают тебе в рот. Потому и нет у Довлатова широких русских заворотов, прилагательных и деепричастий.

Напоследок задаю актуальный вопрос:

– Если бы Довлатов  написал рассказ, посвященный «Дню Д», про что бы там было?
– Я думаю, это была бы полная ахинея. Например, как он напился, ударился о свой собственный памятник, отломал ему руку, а потом эту руку у него бы украли. Или вместо памятника Довлатову привезут памятник какому-нибудь узбекскому классику – попросту перепутают их где-нибудь на заводе. Мы до сих пор остались его героями, а не превратились в Корчагиных или Свидригайловых. Вот за что стоило бы поблагодарить Довлатова. И обязательно выпить.              

Всеволод ВОРОНОВ